Перейти к содержимому


Самый нравящийся контент


#495 Оно || It

Отправлено Dr. Sleep на 01 Апрель 2014 - 07:18

Может быть, подумалось ему, таких вещей, как плохие или хорошие друзья, просто не существует, а друзья всегда просто друзья — те люди, которые стоят рядом плечом к плечу с тобой в трудную минуту и готовы помочь тебе. Наверное, они всегда стоят того, чтобы за них беспокоились и жили ради них, может быть, даже умирали за них, если в этом есть необходимость. Не хорошие друзья. И не плохие друзья. Просто те люди, кого тебе хочется видеть, кто занимает место в твоем сердце.

Нет хороших друзей. Нет плохих друзей. Есть только люди, с которыми ты хочешь быть, с которыми тебе нужно быть, которые поселились в твоем сердце.

Невозможно определить, когда человек проявляет истинные чувства, а когда только прикидывается.

Он не знал, что такое одиночество по той причине, что у него никогда не было друзей. Если бы у него появился друг, а потом исчез, он, возможно, и понял бы, что такое одиночество, ну а так оно составляло самую суть его жизни.

Проблема состояла в том, что он слишком предавался игре воображения.

Что толку рассказывать, если всё равно никогда не удается описать словами свои чувства.

Потому что я считаю, и это мое личное мнение, что есть только одна форма жизни, более низшая, чем мужчина, избивающий женщину, и это - крыса, больная сифилисом.

Каждая жизнь - короткая брошюра, написанная идиотом.

Не все корабли, которые уплывают во тьму, пропадают, не увидев рассвета. Если жизнь и учит чему-нибудь, то она учит, что существует очень много счастливых концов…

Мы лучше всего лжем самим себе.

Нам хорошо в постели. Для меня это много. Но нам хорошо и без постели, и это еще важнее.

Одна из величайших истин в мире гласит: на каждого умершего старожила приходится хотя бы один родившийся. И хорошая история никогда не умирает, её передают из уст в уста.

Некоторые люди слишком глупы, чтобы вовремя остановиться.

И тут его впервые обуял настоящий ужас. Пришло ясное осознание того, как легко промотать жизнь. И это было страшно. Вы просто суетитесь всю жизнь, сгребая всё в кучу.

Может быть, люди не настолько меняются, как мы думаем. Может быть… может быть, они просто становятся жёсткими.

Единственный смертный грех — сдаваться.

Руководствоваться интуицией - все равно что подобрать ритм и танцевать под него.

Предметы имеют обыкновение изменяться. Это печальная истина, но будь готов к ней.

Вещи со временем меняются. Но когда ты участвуешь в этих переменах, тебе их труднее замечать. Нужно сделать шаг в сторону, чтобы увидеть их... постараться, во всяком случае.

Вся разница между тревогой и желанием - разница между взрослым, считающим деньги, и ребенком, который просто берет их и идет в кино.

Любовь и желание невозможно выразить словами - принимать и давать, замкнутый круг: принимать, давать...летать.

Увидеть сущность означало увидеть тайну.

Всё становится гораздо сложнее, когда ничего нельзя сделать. Когда задыхаешься, например..

Иногда дом — это место, где лежит твоё сердце.

Дом — это место, где тебя всегда должны принимать, когда ты идешь туда. Увы, это также место, откуда тебя не хотят выпускать.

Все забудется, сотрется из памяти, как стираются из памяти дурные сны. Ты просыпаешься тяжело дыша и обливаясь потом, а через пятнадцать минут не можешь вспомнить, что тебе снилось.

Смотреть вперёд можно, лишь оглядываясь назад, и жизнь каждого человека имеет собственную имитацию вечности: колесо.

Когда тебя бьют, все самое худшее происходит внутри тебя, оно причиняет тебе душевныестрадания. В таких случаях, должно быть, говорят, что душа истекает кровью.

Ребенок, родившийся слепым, даже и не подозревает, что он слепой, до тех пор, пока кто-нибудь не скажет ему об этом. Даже тогда он будет иметь самое смутное представление о том, что такое слепота; только зрячие знают, что это такое.


#494 Mikhail Grand. "A friend's frown..."

Отправлено Михаил Гранд на 31 Март 2014 - 17:35

Welcome: https://vk.com/mikhail_grand


#493 Mikhail Grand. "A friend's frown..."

Отправлено Михаил Гранд на 31 Март 2014 - 17:34

Mikhail Grand

A friend's frown...




Strophe (1)


The beginning of June was pleasant with warm weather and a lack of the impertinent rains which had tired everyone during spring. The sun rose high and it was already midday. A young fellow named Florian walked along one of the main streets of the city. To his left, the Opera House looked down from above. There were few people in Freedom Avenue, and for some reason it amazed him because this place is usually so overcrowded by this time of day that one can hardly move.
Florian had celebrated his 22nd birthday recently. But his birthday wasn’t the most important event for him this year. Much more important was the day when he and nineteen of his fellow students received their lawyers' diplomas – that was the event!
He was dressed in black shoes, jeans and a shirt to match the color of his shoes. The wooden hooked handle of his umbrella hung on the tightly pressed fingers of his left hand – although the weather was good, the weather forecast on TV promised heavy rain with thunder in the afternoon.
A big clock in the city hall sang out one, and the young man sped up his pace. He was going to the cafeteria “Library” where an important appointment was scheduled for him, for which he was already a little late. Nothing can be worse than waiting and hurrying. Florian didn’t want to hurry after someone, nor did he want someone to wait for him. He has always tried to be punctual. Yet his profession required him to show this wonderful quality. Looking forward he began to move faster, slightly hitting the pavement with the tip of his umbrella at each step.
A man sitting at the door of a grocery store caused Florian to slow down and sacrifice his reputation as a man who is always on time for appointments. It was the first time in his life that he had seen someone so dirty. The man’s neck was dark gray, his hands were peeling, and the skin under his finger-nails was black. Only the middle of his face was washed, an area not larger than a palm. The young man hadn’t seen him before. Perhaps he had never been there before…
The dirty man without a job and a permanent place of living had been handsome once, but he had gotten married to a functioning alcoholic and stupidly lost all his money. He also lost nearly all of his teeth, hair and the forefinger of his right hand. The grip of the four-fingered hand was not as strong as it used to be, so the loafer dropped an empty white plastic cup intended for the collection of donations thrown into it by passers-by. A blast of wind carried it even further – under the wheels of cars on the road. But the man didn’t get upset. He took out another plastic cup from his rag-bag.
His hands trembled and he often dropped various things. Nevertheless, he was a drunkard so heavy that even five people would be unable to snatch a bottle out of his hands. It was hard for Florian to look at that… but, to whomsoever much is given, of him shall be much required! So, perhaps the social position of this loafer wasn’t the worst of all.

* * *


When Florian entered the cafeteria “Library” his girlfriend Oblina was already waiting for him. It was the only time in his life that she had come first. Oblina was usually terribly late on various silly pretexts. This was the case even when the young man himself came 15-20 minutes later than scheduled.
Although the place was overcrowded with students watching something on TV, he noticed Oblina at once. He had learned about her being there having seen her car outdoors – a tasteless yellow Renault presented to her by her father on her 18th birthday, which he had bought on credit. She was 19 now, and she passed to the third year of study at the University, but she was still unable to drive well. A crumpled front and rear bumpers, as well as a deep dent on the right wing testified to that.
The girl was sitting at their favorite table in the corner of the room facing him. He hadn’t seen Oblina for a whole three weeks because of his practical training with a law firm located in another city. After this evening he would not see her again till New Year. But during this time they could eat some exotic dish, drink a couple of cocktails and have some fun on the refreshing, newly washed sheet of her bed.
Oblina’s mother and father had left for some recreational resort, so the whole house was at her disposal. Florian choked up thinking of what he was in for after this dinner, and some part of him regretted they were wasting time on eating and drinking. However, the other part felt it would be better not to hurry and treat this dinner calmly and sensibly.
At a first glance it was pretty obvious that Oblina was worried about something, yet not too much insight was required to understand why. On the following day he was flying off to a big city in a strange country so that the day after tomorrow he could start his work in a solid law firm dealing with various cases of large companies. Half of the world was to separate them for a whole six months. They had never been apart for so long before.
He could always tell if she was troubled about something and knew all the signs of it. Oblina withdrew into herself, stroked everything that came her way with her hands – napkins, her skirt, his tie – as if she were smoothing out a way to some peaceful harbor for both of them. She never laughed and became ridiculously serious and wise. At such moments she seemed very amusing to him, as if she were a little girl who had put on her mom’s dress. He simply couldn’t take her seriousness seriously.
Her present anxiety didn’t have any logical sense as well; but Florian knew that anxiety and logic rarely go hand in hand. In the long run, he would never have accepted this job if Oblina had not forced him to do so. She didn’t let him miss such an opportunity and rejected all his counter arguments pitilessly insisting that nothing was too bad if he tried his hand at it at least for half a year: “If you don’t like it – come back home. But you are sure to like it!”
This job was exactly what they both wanted to do, a job of their common dream, and they both knew about it. And if he liked it – but he was sure to like it – and wanted to stay in the strange country, she would be able to come to him. The University he graduated from, of which she was now a student, had connections with that law firm, so the question of whether she would be accepted never sprang up. They would start living together then. Dressed in lacy pants she would serve him tea with doughnuts in a family way, then they would be able to screw.
Florian agreed to her reasoning. He has always thought that the word “pants” was a thousand times sexier than “panties”. So he agreed to take up this job and was sent to another city to undertake three weeks of training in order to get an introduction to his profession. So, now he was back, and she was smoothing out a paper napkin which didn’t amaze him at all.
He elbowed his way to Oblina through the crowded hall, bent over the table, kissed her and only then sat down in front of her. She didn’t move her lips in response, so he contented himself by dabbing her temple and leaving some traces of her brownish foundation on his lips.
– Virgil, we’ve come, – said Florian taking the toy out of his pocket and putting it on the table.
He always did it. No matter where he was going, he took with him a small rubber polar bear not larger than half a pencil in size, talked to him as if he were alive… and sometimes even walked him.
Oblina was an ordinary “dudine” wench, very primitive in view and peppered. Yet she was spoiled by her rich parents. She always had a layer of make-up foundation on her face as if she were suntanned. Her bookworm hair was bleached-out and dyed in the color of chaff. Her eyebrows were plucked absolutely and there were two narrow stripes drawn with a brown pencil in their place.
An empty glass of Martini was standing before her, and when a waitress came up to her she ordered another one, not forgetting to ask for a jug of beer for Florian.
Despite her artificial look the young fellow enjoyed looking at her, he liked the smooth contour of her neck, dull glitter of her hair, and at first he simply kept the conversation alive, murmuring something not to the point and almost not listening to her. So, one couldn’t say they had nothing to talk about.
Florian began to comprehend something only when Oblina told him that he should treat his stay in a big city in a strange country as a rest from their relations, and even at that moment he decided she was only kidding. He didn’t understand how serious Oblina was until she told him it would be better if they both spent some time with other people.
– Being undressed? – he asked her jokingly.
– It won’t hurt, – Oblina answered, swallowing half a glass of Martini in one go.
The way she swallowed it sloshed him with a cold shower of anticipation more than words could do. Obviously, this girl had been drinking to keep her spirits up even before he came. She had drunk at least one dose, or even two.
– Do you think I can’t wait for a few months? – Florian tried to make it clear.
A trite joke about masturbation was supposed here, but a strange thing happened. For some reason the young fellow’s throat became dry and he couldn’t say a word.
– You know, I don’t want to worry about what will happen in a few months. We don’t know what we’ll feel in a few months. What I will feel. I don’t want you to think you have to come back just to make us be together. Or to be sure I will come there. We’d better worry about what is happening now. Look at it from the following perspective. How many girls have you been close to? For the whole of your life?
Florian shuddered in surprise. So many times he had seen this frown of concentration on her face which suited her so much, but it had never frightened him before.
– You know the answer yourself, – he uttered.
– No one except me, – she confirmed. – But nobody does it this way. Nobody spends their whole life with the first person he slept with. At least these days. Not a single man on the planet. There should be other relations. At least two or three.
– Is this how you call it? “Relations”? Elegantly and with so much taste.
– OK, – Oblina said. – First you should screw some other girls.
The people watching TV roared approvingly at something. And the barman even began to applaud looking at the flat screen.
Florian wanted to say something but his mouth was dry, his tongue refused to move and he had to take a gulp of beer. The beer that remained at the bottom of the glass was enough at least for one gulp. He didn’t remember how this beer appeared on the table, nor did he remember how he drank it. The beer was lukewarm and salty like sea water. So, she waited to this day on purpose, she wanted to tell him this two minutes before his departure, to tell him this…
– So, do you want to break off with me? Do you want to get free from me? And you were waiting till the very last moment to tell me this?
A waitress with an empty tray and a plastic smile emerged at their table.
– Will you order something? – she asked. – Maybe something to drink?
– Another Martini, please, and another beer, – Oblina replied joyfully.
– I don’t want beer, – Florian said and couldn’t recognize his hoarse, childishly offended voice.
– We’ll both take lime martini then, – Oblina decided.
The waitress went away.
– What’s the hell is going on? I have a ticket for the plane in my pocket, a flat has already been leased out. They expect me to appear at work on Monday morning, the 10th of June, and you are giving me all this bullshit. What result do you hope for? Do you want me to call them tomorrow morning and say: “Thank you for offering me the job for which seven hundred people fought, but I have to refrain from it after some thinking?” Are you checking whom I love more: you or this job? Well, if this is checking, then it is time for you to understand that you are thinking like a child which is even offensive to me. In the long run, it is you who sent me to work there!
– No, Florian, I really want you to go away, I want you to…
– To saw somebody else’s “plank”?
Oblina shrugged her shoulders roughly. Florian was amazed at himself. He would never have expected his voice to sound so terribly. She simply nodded to this and took a drink from her glass convulsively.
– Sooner or later you will do this.
A senseless phrase once said by his father ran through Florian’s mind: “You can live your life either like a crippled or a weakling, or…” The young fellow wasn’t sure his dad could ever say anything like that and, although this phrase could be imaginary and fully fictional, it came upon his mind as clearly as if it were a line from some favorite song.
The waitress put his martini before him cautiously and he nearly emptied the glass, having drunk one third of it in one go. He had never drunk martini before, so a sweet acute burn caught him unaware. Martini went slowly down his throat and occupied his lungs. His chest was like a burning furnace, his sweat pinched his face. His hand stretched to his throat itself, found the knot of his tie and loosened it. Why should he have put on a shirt with a tie? It made him burn now. He was in hell.
– You will always be tormented by the question of what you have missed, – Oblina went on. – This is what all men are. And I just face the truth. I don’t want to marry you and after some time win you away from my female friends and our baby sitter. I don’t want to be a reason of your regrets.
Florian tried to regain his composure and come back to the tone of patient, mild humor. He somehow managed to restore his patience, but couldn’t do anything about mild humor.
– Don’t tell me what other people think! I love you. You drive me mad more than it’s at all possible, but I want to live each of these annoying minutes with you, if you understand me, – he looked at her. – I know what I want. I want to live the life I’ve been dreaming of for so many years. How many times did we discuss the names of our future children? Do you think all this was a mad spiel?
– I think it’s a part of our main problem. You live as if we already have children, as if we are married. But we have no children and we are not married. Children already exist in your imagination because you live in your fantasy, not in the real world. But I’m not sure if I’d like to ever have children at all.
A hope… and a thought of a loving wife and sweet children flashed through his mind and blinked off immediately. This is how a sailor sees the roofs of his town and church domes from the ship sinking near his home coast. They glitter before his eyes for a moment and then disappear forever in wild waters.
Florian twitched his tie off himself and threw it on the table. It was unbearable for him now to feel something on his neck.
– But you’ve nearly deceived me. Last eight thousand times we talked about it you seemed to like it.
– I even don’t know what exactly I like. Since the time we’ve met I’ve had no chance to get free from you and think about my own life. I didn’t have a single day…
– Do you mean to say I suffocate you? Is this what you want to tell me? Dogshit.
Oblina turned away from the guy whom she had dated up to this day and stared into the depth of the hall with her empty eyes letting his wrath subside. He sighed deeply with a whistle and ordered himself not to shout but try to say something clever again.
– Do you remember that day on the tree? – he asked. – In the shanty we couldn’t find any more with white curtains? You said things like that don’t happen to ordinary couples. You said we were different. You said our love was something special, and only one couple in a million can get what we are given. You said we were made for each other. You said the signs of destiny can’t be ignored.
– It wasn’t a sign at all. We just slept over in somebody’s shanty on the tree.
Florian shook his head slowly. Talking to Oblina at that moment was like wagging a finger at a swarm of bumble-bees. No sense at all, only painful bites.
– Don’t you remember how we looked for it later? We had searched for it for the whole summer but never found it. You also said it was our Secret House on a Secret Tree.
– I said so because I didn’t want us to look for it any more. This is, Florian, what I really mean. You and your mysterious way of thinking. A quickie can’t be just a quickie. This must necessarily be a transcendental adventure changing the course of your life. This is wild and gloomy and I am tired of pretending it’s all right for me. Do you ever listen to what you say? Why, for goodness sake, did we start talking about that shanty?
– I feel squeamish from such expressions.
– Don’t you like it? Don’t you like to listen to me talking about quickies? Why? Doesn’t it coincide with your idea of me? You don’t need a real woman. You need a holy spirit you can worship.
– So, you still don’t know what to order? – the waitress asked them – she was standing at their table again.
– Bring us another couple, – Florian answered and she went away.
Oblina and he looked at each other. The young fellow caught hold of the edge of the table feeling it would turn over next moment.
– We met when we were kids, – the girl broke off again. – We let it be something more serious than it should be between schoolmates. Once we start spending some time with other people, this may give some perspective to our relations. Maybe we’ll resume them seeing that we still love each other as adults just as it was when we were kids. I don’t know. Perhaps after some time we’ll look upon what we give to each other from a different perspective.
– What do we give to each other? – Florian inquired. – You sound like a bank clerk giving out loans.
Oblina rubbed her cheek with her hand smearing her make-up foundation across her palm. Her eyes became miserable, and only now did the guy notice that she was without her cross, the one he gave her some years ago. It was his first present for her. Did his absence mean anything to her? Long before they first made a decision to live together for the whole life this cross had become something like a wedding ring for both of them. Florian couldn’t remember seeing Oblina without it. This thought made him feel some dangerous cold inside.
– Did you manage to find somebody for yourself? Somebody you want to screw to give our relations some perspective?
– I haven’t thought about it yet. I just…
– You do think about it, yet very intensively. This is what everything boils down to, you said it yourself. We need to do it with other people.
Oblina opened her mouth, then closed it and opened again.
– Yes, Florian, perhaps it is so, – she finally answered. – I mean I also must sleep with somebody else. Otherwise it will be possible that you go there and begin living like a monk. Once you know I do this, it will be easier for you to do the same.
– So, it means you already have someone?
– There is one man to whom I… was close. Once or twice.
– While I was in another city, – he didn’t ask but rather stated. – Who is he?
– You’ve never met him. This doesn’t matter.
– Still I want to know.
– This is not important. I won’t ask you questions about what you do when you leave.
– Questions about what and with whom I do there, – Florian corrected her.
– Yes, let it be so. No questions. I don’t want to know.
– But I want. When was it?
– What – was?
– When did you begin to date with this guy? This week? What did you tell him? Did you tell him it would be better to wait until I leave for my new job? Or did you refuse to wait?
Oblina half-opened her mouth to give an answer, and he saw something small and frightening in her eyes, and in a surge of fever he understood what he didn’t want to understand. It became clear to him that she had been preparing herself for this conversation for the whole spring, starting from the moment she had first asked him to take up this job.
– How far did he go? Has he already had you? Maybe even twice?
The girl shook her head, but the guy didn’t understand if she meant “not” or simply refused to answer his question. She was already dashing away her tears. To his surprise, he had no desire to calm her down. He was in grips of something he didn’t understand himself, some perverse mixture of wrath and excitement.
Some part of him discovered with surprise that it was pleasant to feel offended and have an excuse for causing her pain. To see how much pain he could cause her. He wanted to beat her up with his questions. At the same time, pictures began to spring up before his eyes: Oblina kneeling down on a mess of crumpled sheets, a bright shadow of half-opened drapes spreads across her body, somebody’s hand stretches out to her naked hips. This picture outraged and excited him equally.
– Florian, – she uttered. – Please…
– Stop saying your “please”! There are things you don’t tell me about. Things I need to know. I need to know if you screwed him. Tell me if you screwed him.
– No, I didn’t.
– Good, – the guy nodded. – Has he ever been there – at your place when I called you from another city? Did he sit there letting his hand go under your skirt?
– No, Florian, I met with him after classes at the University. And that’s all. We only talked to each other. Mostly about study.
– Did you think of him when I slept with you?
– My god, of course I didn’t. How can you ask about such things?
– I ask you because I want to know everything. I want to know everything down to the last shitty detail you refuse to tell me, to know each of your dirty mysteries.
– Why?
– Because this way it will be easier for me to hate you.
The waitress was standing strenuously near their table and while she was giving them fresh juices she nearly turned to stone.
– Why on earth are you staring at us? – the young fellow asked her and she stepped back irresolutely.
The waitress wasn’t the only one who stared at them. Heads from nearby tables were turning to them. Some of the viewers looked at them seriously whereas others, mostly young couples, were watching them with merry shining eyes trying not to burst out laughing. Nothing can be more amusing than a loud public quarrel.
When the young fellow glanced at his girl again she was already standing behind her chair. She held his tie in her hands. When Florian tossed it away, she picked it up and since that time she had been folding and smoothing it out automatically.
– Where are you going? – he asked her and caught her by the shoulder at the moment she was trying to pass him by.
Oblina swayed and hit herself against the table. She was drunk. They both were drunk.
– Florian, – she said. – My hand.
Only then he realized how firmly he squeezed her shoulder, digging his fingers into her skin so fiercely that her bone could be felt. A significant effort was required from him to unclamp his hand.
– I’m not running away, – the girl said. – I simply need to make myself up a little, – she pointed to her face.
– We didn’t finish our conversation. There are a lot of things you still haven’t told me about.
– Even if there are things I don’t want to tell you about – this is out of best intentions. I simply don’t want you to feel hurt.
– It’s too late to speak about it.
– Because I love you.
“You said – and I believed you, you repeated – and I began to doubt, you began to insist, and I understood you were lying to me!” – he remembered a proverb.
– I don’t believe you, – he replied. – Do you believe her? – he asked the small rubber polar bear toy.
Florian said it, first of all, in order to cause her pain. He felt a wild surge of delight seeing that his words had an effect on her. Tears began to flow from her eyes. She swayed and caught the table with her hand in order to keep balance.
– You see, even the bear doesn’t believe you!
– Please try to understand that if I conceal something, it means I want to protect you. I know how good you are. You deserve more than you get walking around with me.
– In the long run, we’ve agreed on some points. I really deserve something better.
Oblina was waiting for Florian to say something else, but he couldn’t because he was short of breath again. She turned away and began to move through the crowd to the ladies’ room, having left 1/3 of juice at the bottom of her glass. As he watched her going away, he finished his martini.
She looked good in the white blouse and grey skirt she was wearing; the guy saw several students turning their heads to her as she moved, then one of them told something and the other one began to laugh. It seemed to Florian that his blood coagulated and ran more slowly through his veins; he could feel his pulse beating in his temples. He didn’t even realize that some man was standing at their table, he couldn’t hear him say “I’m sorry” and couldn’t even see him until the man bent and looked him straight in the eyes. He had the figure of a muscleman, his white shirt fitting his shoulders tightly. Small foolish eyes looked from under the bony ledge of his forehead.
– I’m sorry, – he repeated. – We must ask you and your wife to leave this place. We can’t allow you to offend our employees.
– She’s not my wife. She’s just a woman I used to screw.
– I don’t want to hear such expressions here, – the big man said reservedly (a barman? a bouncer?). – Use them in some other place.
Florian rose, felt his wallet in his pocket, put two hundreds on the table, took his polar bear and headed off to the door. He was seized by the feeling of his rightness.
“Leave her here”, – he thought.
While he was sitting in front of Oblina, he wanted to tear all her secrets out of her and simultaneously cause her as many unpleasant feelings as possible. But now, when he couldn’t see her, he could sigh with relief and understand that it would be a gross mistake to provide her with new opportunities to justify her actions. He no longer wanted to hang around there giving her a chance to dilute his burning hatred with tears and new conversations about her love for him. He didn’t want to understand anything, nor did he want to feel sympathy.
She will come back soon and find their table empty. His absence will tell her more than he could say if he had stayed. It doesn’t matter if she is with her car and he is supposed to offer her to take a taxi. Florian is not a postman, and Oblina is not a pocket to deliver her to the addressee. She is a big girl, she can decide herself not to get behind the wheel while drunk. Isn’t it the main point of her screwing somebody else while he is out of town? To prove she is already an adult? He felt… no, he didn’t feel anything at that moment!
Never in his life was Florian so certain of his being right and, as he approached the door, he could hear something like applause, stamping of feet and clapping of hands which sounded more and more loudly until he finally opened the door and saw a heavy shower pouring from the sky.

End of the fragment.


Mikhail Grand.
August 17, 2013.


#489 Михаил Гранд. "Обратный Отсчет"

Отправлено Михаил Гранд на 26 Март 2014 - 21:12

Welcome: https://vk.com/mikhail_grand


#487 Михаил Гранд. "Помощь Извне 2"

Отправлено Михаил Гранд на 26 Март 2014 - 21:11

Welcome: https://vk.com/mikhail_grand


#465 Михаил Гранд. "Хмурость друга..."

Отправлено Михаил Гранд на 13 Март 2014 - 09:36

Михаил Гранд


Хмурость друга...




Строфа (1)


Начало июня радовало приятной теплотой и отсутствием неуместных дождей, успевших надоесть за целую весну. Солнце поднялось высоко, уже стоял полдень. Молодой парень по имени Ринат шел по одной из центральных улиц города. По левую руку от него возвышался оперный театр. Людей на проспекте Свободы было мало, и это почему-то его удивляло, ведь зачастую в такое время здесь негде даже окурку упасть.

Ринату недавно исполнилось 22 года. Но в этом году день рождения был для него не самым важным праздником. Намного важнее оказался тот день, когда ему и еще девятнадцати его однокурсникам вручили дипломы юристов – вот это событие!

Он был одет в черные туфли, джинсы и сорочку под тон обуви. За сжатые пальцы левой руки был зацеплен деревянный гак зонтика – хоть и погода стояла хорошей, по телевизору синоптики обещали, что во второй половине дня надо ждать проливной дождь и грозу.

Вдалеке часы на городской ратуше пробили час дня, и юноша ускорил шаг. Он направлялся в кафе “Библиотека” на важную встречу и немного опаздывал. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Ринат не хотел за кем-то гнаться, но также парень не хотел, чтобы кто-то его выжидал. Он всегда и во всем старался быть пунктуальным. А еще это хорошее качество требовала его профессия. Глядя прямо перед собой, он зашагал быстрее, сопровождая каждый третий шаг ударом зонтика о тротуар.

Мужчина, сидящий у дверей бакалейного магазина, заставил Рината немного приубавить в темпе и пожертвовать репутацией человека, который не опаздывает на встречи. Первый раз в жизни он видел, чтобы кто-то был таким грязным. Шея темно-серая, руки шелушатся, под ногтями траур. Умыта у бродяги была только середина лица, величиной в ладонь. Раньше парень его не замечал. Возможно, его здесь и не было…

Когда-то этот мужчина без работы и определенного места жительства был красивым, но потом женился на одной скрытой пьянице и по глупости потерял все свои деньги. Он потерял также почти все зубы, волосы и указательный палец правой руки.

Хватка четырехпалой конечности была уже не той, что прежде, поэтому бродяга выронил пустой пластиковый стаканчик белого цвета, предназначенный для сбора добровольных пожертвований проходящих мимо людей. Порыв ветра унес его еще дальше – на проезжую часть под колеса автомобилей. Но мужчина не стал огорчаться. Он вытащил из своей тряпичной сумки еще один такой же стаканчик.

Руки его тряслись, и он часто ронял разные предметы. Но он был заядлым пьяницей, и бутылку из рук у него и пятеро бы не вырвало. Ринату печально было смотреть на все это… но, кому много дано – с того много спросится! Так что, возможно, положение этого бродяги в обществе было еще не самым худшим.

* * *


Когда Ринат вошел в кафе “Библиотека”, его девушка Снилина была уже на месте. Это был единственный случай, что она пришла первой. Зачастую Снилина жутко опаздывала, ссылаясь на какие-то бессмысленные отговорки. Такое случалось даже тогда, когда парень сам приходил на 15-20 минут позже назначенного времени.

Хотя заведение было переполнено студентами, что-то смотревшими по телевизору, он сразу заметил Снилину. Но еще прежде он узнал, что его девушка уже здесь по ее машине – безвкусный Renault желтого цвета, подарок ее отца на ее 18-тилетие, который он взял в кредит. Сейчас ей было 19, она перешла на третий курс университета, но хорошо ездить так и не научилась. Об этом говорили покореженные передний и задний бампера, а также глубокая вмятина на правом крыле.

Девушка сидела за их любимым столиком в углу помещения, лицом к нему. Из-за практики в юридической фирме, проходившей в другом городе, он не видел Снилину целых три недели. И после сегодняшнего вечера не увидит ее до самого Нового Года. Но за это время они могут съесть по порции какого-то экзотического блюда и выпить по паре стаканчиков коктейлей, а также поразвлечься на прохладных свежестираных простынях ее кровати.

Мать и отец Снилины уехали в какой-то оздоровительный лагерь, так что дом остался в ее полном распоряжении. У Рината пересохло во рту от мысли, что его ждет после этого обеда, и какой-то своей частью он жалел, что они тратят время на еду и питье. Впрочем, другая его часть чувствовала нужным не торопиться, отнестись к трапезе спокойно и с расстановкой.

С первого взгляда было явно видно, что Снилина о чем-то беспокоится, и не требовалось большой проницательности, чтобы понять, почему? Завтра в одиннадцать сорок пять он улетал в большой город в чужой стране, чтобы уже послезавтра начать работать в солидной юридической конторе, занимающейся всякими делами крупных компаний. Половине мира было суждено разделить их на целых полгода. А ведь до этого они никогда еще не были так долго в разлуке.

Он всегда мог различить, что ее что-то беспокоит, знал соответствующие признаки. Снилина уходила в себя, разглаживала ладонями все, что попадалось ей под руку – салфетки, свою юбку, его галстук – словно выравнивая этим для них обоих путь к некой безопасной гавани. Она разучивалась смеяться и становилась почти комически серьезной и умудренной. В такие моменты она казалась ему очень забавной, вроде маленькой девочки, вырядившейся в материнское платье. Но он попросту не мог воспринимать ее серьезность серьезно.

Сейчас же ее беспокойство не имело никакого логического смысла; впрочем, Ринат уже знал, что беспокойство и логика редко ходят рука об руку. Но, в конце концов, он бы в жизни не взял эту работу, если бы Снилина сама не заставила его это сделать. Она не позволила ему упустить такую возможность, безжалостно отвергала все его доводы против, постоянно твердя, что нет ничего страшного в том, чтобы записаться на полгода: “Не понравится – вернешься домой. Но тебе точно понравится!”

Это было именно то, что им всегда хотелось делать, работа их общей мечты, и оба они это знали. А если ему понравится – а ему обязательно понравится – и он захочет остаться в чужой стране, она может к нему приехать. Университет, в котором учился он, и теперь училась она, имел связи с этой юридической конторой, так что вопрос, возьмут ли ее работать, даже не возникал. Тогда они станут жить вместе. По-домашнему, в кружевных панталончиках, она будет подавать ему чай с пончиками, а потом им можно будет трахнуться.

Ринат согласился на ее уговоры. Ему всегда казалось, что слово “панталончики” в тысячу раз сексуальнее, чем “трусы”. Так что он согласился взять работу, и его послали в другой город на трехнедельное обучение и профессиональную ориентацию. И вот теперь он вернулся, а она разглаживала бумажную салфетку, и это его нисколько не удивляло.

Он протолкался к Снилине через переполненный зал, перегнулся через стол, поцеловал ее и лишь потом присел напротив. Она не подняла губы навстречу ему, и он ограничился тем, что клюнул ее в висок, оставив на своих губах следы от тонального крема коричневатого оттенка.

– Вирджил, мы пришли, – сказал он, достал из кармана игрушку и положил ее на стол.

Он всегда так делал. Куда бы он не шел, он брал с собой маленькую резиновую игрушку белого медведя, высотой в половину карандаша, разговаривал с ней, как с живой… иногда даже специально выгуливал.

Снилина была обыкновенной “нафуфыреной” девкой, на вид очень примитивной и язвительной. А с помощью богатых родителей – еще и избалованной. На лице у нее постоянно был налеплен слой тонального крема, будто у нее загар. Волосы средней длины, выбеленные и перекрашенные в однообразный цвет соломы. Брови долыса выскубаны, а вместо них нарисованы две узкие полоски коричневым карандашом.

Перед ней стоял пустой стакан от мартини, и, когда подошла официантка, она заказала еще один, а заодно попросила принести Ринату пива.

Несмотря на ее штучный вид, парню нравилось на нее смотреть, нравились гладкая линия ее шеи, тусклый блеск ее волос, и первое время он просто пассивно поддерживал разговор, что-то бормоча в нужных местах и почти не слушая. Так что нельзя сказать, что им вообще не о чем было побеседовать.

Ринат начал что-то соображать, только когда Снилина сказала ему, что он должен относиться к своему пребыванию в большом городе в чужой стране как к отдыху от их отношений, и даже тогда он решил, что она просто шутит. Он не понимал, насколько Снилина говорит серьезно, пока она не сказала, что хорошо бы им обоим провести это время с другими людьми.

– В раздетом виде? – в шутку спросил он.

– Не помешало бы, – ответила Снилина и разом выпила полстакана мартини.

Именно то, как она залпом его заглотила, более чем любые ее слова окатило его холодным душем предчувствия. Эта девушка пила для храбрости и до того, как он сюда пришел. Выпила, по меньшей мере, одну дозу, может быть – две.

– Ты думаешь, я не могу подождать несколько месяцев? – уточнил Ринат.

Тут полагалась немудреная шуточка насчет мастурбации, но случилась странная вещь. У юноши почему-то перехватило горло, и он не смог продолжить.

– Знаешь, я не хочу беспокоиться о том, что будет через несколько месяцев. Мы не знаем, что мы будем чувствовать через несколько месяцев. Что я буду чувствовать. Я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан вернуться домой просто затем, чтобы мы были вместе. Или считать очевидным, что я туда приеду. Давай лучше побеспокоимся о том, что происходит сейчас. Вот посмотри на это с такой точки зрения. Со сколькими девушками бывал ты вместе? За всю свою жизнь?

Ринат удивленно вздрогнул. Он много раз видел на ее лице эту нахмуренную, так шедшую ей концентрацию, но при этом она никогда его не пугала.

– Ты сама знаешь ответ, – произнес он.

– Никого, кроме меня, – подтвердила она. – А ведь никто так не делает. Никто не живет всю свою жизнь с первым человеком, с которым он переспал. Во всяком случае – в наше время. Ни один человек на планете. Должны быть и другие связи. По крайней мере, две или три.

– Это так ты это называешь? “Связи”? Изящненько и со вкусом.

– Хорошо, – сказала Снилина. – Ты должен сперва потрахаться с несколькими другими девушками.

Люди, смотревшие телевизор, от чего-то одобрительно взревели. А бармен аж зааплодировал, смотря на плоский экран.

Ринат хотел что-то ответить, но во рту у него пересохло, язык не поворачивался, и пришлось сделать глоток пива. В стакане оставалось разве что еще на глоток. Он не помнил, как пиво появилось, и не помнил, как его пил. Пиво было тепловатое и соленое, словно морская вода. Она специально выжидала до сегодня, пока до отлета не осталось две минуты, чтобы теперь сказать ему, сказать ему…

– Так ты со мной порываешь? Хочешь от меня освободиться? И ты дожидалась этого последнего момента, чтобы мне сказать?

У их стола возникла официантка с пустым подносом и пластиковой улыбкой.

– Вы будете что-нибудь заказывать? – спросила она. – Может, что-нибудь выпить?

– Еще мартини, пожалуйста, и еще пива, – радостно ответила Снилина.

– Я не хочу пива, – сказал Ринат и сам не узнал свой хриплый, по-детски обиженный голос.

– Тогда мы оба возьмем лаймовые мартини, – решила Снилина.

Официантка удалилась.

– Какого черта тут происходит? У меня в кармане билет на самолет, уже арендована квартира. Там ожидают, что в понедельник утром 10-го июня я выйду на работу, а ты мне выкладываешь все это дерьмо. На какой результат ты, собственно, надеешься? Хочешь, чтобы я позвонил им завтра утром и сказал: “Спасибо, что вы предложили мне работу, на которую претендовали семьсот других желающих, но, поразмыслив, я вынужден отказаться?” Это что, проверка, что я больше ценю: тебя или эту работу? Потому что, если проверка – то пора бы понять, что ты рассуждаешь по-детски и даже оскорбительно. И это ты сама послала меня туда работать!

– Нет, Ринат, я действительно хочу, чтобы ты ушел, и я хочу…

– Чтобы я “пилил” чью-то другую “доску”?

Плечи Снилины резко вздрогнули. Ринат сам удивился себе. Он никак не ожидал, что его голос может звучать так отвратительно. Она же просто кивнула и судорожно отглотнула из стакана.

– Сейчас или позже, но ты все равно это будешь делать.

В голове у Рината прозвучала бессмысленная фраза, сказанная голосом отца: “Ты можешь прожить свою жизнь либо калекой, либо слабаком или…” Парень не был уверен, что папа когда-нибудь такое говорил, но, хотя эта фраза могла быть воображаемой, могла быть полностью вымышленной, она вспомнилась ему с ясностью строчки из какой-нибудь любимой песни.

Официантка осторожно поставила перед юношей его мартини, и он опрокинул стакан в рот, выпив залпом добрую треть. Он никогда еще не пил мартини, и сладковатый резкий ожог застал его врасплох. Мартини медленно опустился по горлу и занял все его легкие. Грудь стала пылающей топкой, пот щипал лицо. Его рука сама протянулась к горлу, нащупала узел галстука и развязала. С какой такой стати он вырядился в рубашку с галстуком? Теперь он из-за него прямо жарился. Он был в аду.

– Тебя всегда будет мучить вопрос, что именно ты пропустил, – говорила Снилина. – Так уж устроены все мужчины. Я просто смотрю правде в глаза. Я не хочу выйти замуж за тебя, чтобы потом шугать тебя от моих подруг или нашей няни. Я не хочу быть причиной твоих сожалений.

Ринат старался восстановить спокойствие, вернуться к тону терпеливого, мягкого юмора. С терпеливостью он еще как-то мог справиться, мягкий юмор у него не получался.

– Не говори мне, что думают другие люди! Я тебя люблю. Ты бесишь меня больше, чем это вообще возможно в принципе, но я хочу прожить с тобой каждую эту раздражающую минуту, понимаешь меня? – он посмотрел на нее. – Я знаю, чего хочу. Я хочу жить той жизнью, о которой мечтаю, не знаю уж сколько лет. Сколько раз мы обсуждали имена наших будущих детей? Ты думаешь, все это треп?

– Я думаю, это часть главной нашей проблемы. Ты живешь так, словно у нас уже есть дети, словно мы уже поженились. Но их у нас нет, и мы не женаты. Для тебя дети уже существуют, потому что ты живешь в своей голове, а не в мире. Я вот не уверена, что хоть когда-нибудь хотела иметь детей.

Надежда… мысли о любящей жене и милых детях мелькнули в его сознании и тут же погасли. Так моряк видит с гибнущего у родных берегов корабля крыши своего селенья, церковный шпиль. Они мелькают перед ним на миг, а потом навсегда скрываются за бурной волной.

Ринат сдернул с себя галстук и бросил его на стол. Сейчас ему было нестерпимо чувствовать что-нибудь на своей шее.

– А ведь ты меня чуть не обманула. Последние восемь тысяч раз, когда мы об этом говорили, казалось, что тебе эта мысль нравится.

– Я даже не знаю, что именно мне нравится. С того времени, как мы встретились, у меня не было никакой возможности освободиться от тебя и подумать о своей собственной жизни. У меня не было ни единого дня…

– Значит, я тебя душу? Ты мне это хочешь сказать? Дерьмо собачье.

Снилина отвернулась от парня, с которым пока встречалась и пустыми глазами уставилась в глубину зала, давая его ярости утихнуть. Он долго, с присвистом вздохнул и приказал себе не кричать, а попробовать снова что-то разумное сказать.

– Помнишь тот день на дереве? – спросил он. – В хижине, которую мы с тобой так больше и не нашли, с белыми занавесками? Ты сказала, что такого не бывает с обычными парами. Ты сказала, что мы другие. Ты сказала, что наша любовь – это нечто особое, что, может быть, одна пара из миллиона получает то, что было нам дано. Ты сказала, что мы созданы друг для друга. Ты сказала, что нельзя игнорировать знаки судьбы.

– Никакой это был не знак. Просто мы переспали в чьей-то хижине на дереве.

Ринат медленно покачал головой. Разговаривать сейчас со Снилиной было все равно, что махать руками на рой шмелей. Никакого толку, одни болезненные укусы.

– Разве ты не помнишь, как мы ее потом искали? Искали все лето, но так и не нашли. Ты еще сказала, что это наш Тайный Домик на Секретном Дереве.

– Я сказала так, чтобы мы могли ее больше не искать. Это, Ринат, именно то, о чем я говорю. Ты и твое магическое мышление. Перепихон не может быть просто перепихоном. Это непременно должно быть трансцендентное переживание, изменяющее весь ход твоей жизни. Это дико и уныло, и я устала притворяться, что это для меня нормально. Ты когда-нибудь слушаешь, что говоришь? Какого хрена мы вообще заговорили об этой хижине?

– От таких выражений меня начинает тошнить.

– Не нравится? Тебе не нравится слышать, как я говорю про перепихон? Почему же? Это не согласуется с твоими обо мне представлениями? Тебе не нужен реальный человек. Тебе нужно святое видение, к которому ты можешь воззвать.

– Так вы еще не решили, что будете брать? – спросила официантка – она снова стояла у столика.

– Давай еще пару, – ответил Ринат, и она ушла.

Они со Снилиной глядели друг на друга. Юноша вцепился в край столика, чувствуя, что еще немного – и тот перевернется.

– Мы встретились еще детьми, – опять начала девушка. – Мы позволили этому стать чем-то гораздо более серьезным, чем должны быть отношения школьников. Если мы станем проводить какое-то время с другими людьми, это придаст нашим отношениям некую перспективу. Может быть, мы начнем их снова, если увидим, что взрослыми так же любим друг друга, как любили, будучи детьми. Я не знаю. Возможно, через какое-то время мы сможем иначе взглянуть на то, что даем друг другу.

– А что мы даем друг другу? – поинтересовался Ринат. – Ты говоришь как банковский работник, выдающий кредиты.

Снилина протерла рукой щеку, размазав по ладони тональный крем. Ее глаза стали жалкими, и только теперь парень заметил, что на ней нет крестика, который он подарил ей несколько лет тому назад. Это был первый его подарок для нее. Значило ли его отсутствие что-нибудь? Задолго до того, как они впервые решили, что будут вместе всю свою жизнь, этот крестик стал для них чем-то вроде обручального кольца. И Ринат не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь видел Снилину без него. От этой мысли на него дохнуло опасным холодком.

– Так ты уже успела себе кого-нибудь подобрать? Кого-нибудь, с кем ты хочешь трахаться, чтобы придать нашим отношениям перспективу?

– Я об этом даже не думала. Я просто…

– Думаешь, еще как думаешь. Ведь к этому все и сводится, ты сама так сказала. Нам нужно заниматься этим с другими.

Снилина открыла рот, закрыла его, снова открыла.

– Да Ринат, пожалуй, что это так, – наконец ответила она. – В смысле, что я тоже должна спать с другими. Иначе, возможно, ты туда уедешь, и будешь жить монахом. Если ты будешь знать, что я так поступаю, тебе будет легче делать то же самое.

– Так, значит, кто-то уже есть?

– Есть один человек, с которым я… бывала вместе. Раз или два.

– Пока я был в другом городе, – не спросил, а констатировал он. – Кто же это?

– Ты с ним никогда не встречался. Это не имеет значения.

– И все равно я хочу знать.

– Это неважно. Я не буду задавать тебе вопросы о том, что ты будешь делать, когда уедешь.

– О том, что и с кем я буду там делать, – поправил Ринат.

– Да, пускай так. Никаких вопросов. Я не хочу знать.

– Но я-то хочу. Когда это было?

– Что – было?

– Когда ты стала встречаться с этим парнем? На той неделе? Что ты ему сказала? Ты сказала ему, что лучше подождать, пока я отбуду на работу? Или вы не стали ждать?

Снилина чуть приоткрыла рот, чтобы ответить, и он увидел в ее глазах нечто маленькое и страшное, и в приливе нахлынувшего жара понял то, чего не хотел понимать. Понял, что она всю весну подходила к этому разговору, начиная с того момента, когда впервые стала его уговаривать взять эту работу.

– Как далеко он зашел? Этот парень уже поимел тебя? Может, даже дважды?

Девушка покачала головой, но юноша, в общем-то, не понял, говорит она “нет” или отказывается отвечать на его вопрос. Она уже смаргивала слезы. К своему удивлению, он не почувствовал желания ее успокоить. Он находился в тисках чего-то такого, чего и сам не понимал, некой извращенной смеси гнева и возбуждения.

Какая-то часть его с удивлением обнаружила, что приятно чувствовать себя оскорбленным, иметь оправдание за то, что он доставляет ей боль. Смотреть, как много боли он может ей причинить. Он хотел исхлестать ее своими вопросами. В то же самое время у него перед глазами стали возникать картины: Снилина на коленях в неразберихе мятых простыней, на ее теле яркая линия от полузакрытых штор, чья-то рука тянется к ее обнаженным бедрам. Картина в равной степени возмущала его и возбуждала.

– Ринат, – произнесла она. – Пожалуйста…

– Прекрати свои “пожалуйста”! Есть некоторые вещи, которых ты мне не говоришь. Вещи, которые мне нужно знать. Мне нужно знать: ты с ним трахалась? Скажи мне, трахалась ли ты с ним?

– Нет.

– Хорошо, – кивнул парень. – Он когда-нибудь там бывал – у тебя дома, когда я звонил тебе из другого города? Сидел там, запустив руку тебе под юбку?

– Нет, Ринат, мы встретились после занятий в университете. И это все. Мы с ним иногда говорили. По большей части об учебе.

– А когда я спал с тобой, ты думала о нем?

– Господи, конечно нет. Как ты можешь такое спрашивать?

– Я спрашиваю, потому что хочу знать все. Я хочу знать все до мельчайших дерьмовых подробностей, которых ты мне не говоришь, знать каждую твою грязную тайну.

– Почему?

– Потому что так мне будет легче тебя ненавидеть.

Около их столика напряженно стояла официантка, окаменевшая в процессе подачи им свеженалитых напитков.

– Какого хрена ты на нас уставилась? – спросил парень, и она неуверенно отшагнула назад.

И не только официантка на них уставилась. К ним поворачивались головы от других ближних столиков. Некоторые из зрителей смотрели серьезно, в то время как другие, преимущественно молодые парочки, наблюдали за ними веселыми блестящими глазами, силясь не рассмеяться. Ничто не бывает таким забавным, как шумная принародная ссора.

Когда юноша снова взглянул на девушку, та уже стояла за своим стулом. В ее руках был его галстук. Когда Ринат его отшвырнул, она подобрала его и с того времени машинально складывала и разглаживала.

– Куда ты идешь? – спросил он и схватил ее за плечо в тот самый момент, когда она пыталась пройти мимо него.

Снилина качнулась и ударилась о столик. Она была пьяная. Они оба были пьяные.

– Ринат, – сказала она. – Моя рука.

Только тогда он осознал, как крепко сжимает ее плечо, впиваясь пальцами с такой силой, что чувствуется кость. Чтобы разжать руку, ему потребовалось сознательное усилие.

– Я никуда не убегаю, – ответила девушка. – Мне просто нужно немножко привести себя в порядок, – она указала на свое лицо.

– Мы не кончили нашего разговора. Ты мне многое еще не рассказала.

– Если и есть вещи, которые я не хочу тебе рассказывать – то это из лучших соображений. Просто я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Поздно задумалась.

– Потому что я тебя люблю.

“Ты сказала – я поверил, ты повторила – я засомневался, ты стала настаивать, и я понял, что ты лжешь!” – вспомнилась ему пословица.

– Не верю, – ответил он. – А ты веришь? – обратился он к маленькой резиновой игрушке белого медведя.

Ринат сказал это в первую очередь, чтобы причинить ей боль. Он почувствовал дикий прилив восторга, увидев, что добился успеха. На глаза Снилины навернулись слезы. Она покачнулась и схватилась за столик рукой, чтобы сохранить равновесие.

– Вот видишь, даже медведь тебе не верит!

– Пойми, если я что-то от тебя скрываю, так это чтобы защитить тебя. Я знаю, какой ты хороший. Ты заслуживаешь лучшего, чем получил, связавшись со мной.

– В конце концов, мы в чем-то согласились. Действительно, я заслуживаю лучшего.

Снилина ждала, что Ринат скажет что-нибудь еще, но он не мог, ему снова не хватало воздуха. Она повернулась и стала пробираться сквозь толпу к женскому туалету, оставив в стакане 1/3 напитка. Наблюдая за тем, как она уходит, юноша медленно допил свой мартини.

В этой белой блузке и серой юбке она смотрелась хорошо; парень видел, как несколько студентов повернули вслед ей головы, затем один из них что-то сказал, а другой рассмеялся. Ринату казалось, что кровь его сгустилась и течет очень медленно; он ощущал пульс, колотящийся в висках. Он даже не осознавал, что около их столика стоит какой-то человек, не слышал, как тот сказал “извините”, и даже не видел его, пока этот мужчина не нагнулся и не заглянул прямо ему в лицо. У него была фигура культуриста, его белая спортивная футболка туго натягивалась на плечах. Из-под костистого уступа лба выглядывали маленькие глуповатые голубые глазки.

– Извините, – повторил он. – Мы должны попросить вас и вашу жену покинуть заведение. Мы не можем допустить, чтобы вы оскорбляли наших сотрудников.

– Она мне не жена. Просто баба, которую я иногда трахал.

– Я не хочу слышать здесь такие выражения, – сдержано ответил здоровый мужик (бармен? вышибала?). – Употребляйте их в другом месте.

Ринат встал, нашарил свой бумажник, положил на стол две сотни, забрал белого медведя и направился к двери. Его охватило ощущение собственной правоты.

“Оставь ее здесь”, – думал он.

Сидя напротив Снилины, он хотел вырвать из нее все секреты и параллельно доставить ей как можно больше неприятных ощущений. Но теперь, когда ее не было видно, и он мог свободно вздохнуть, то чувствовал, что было бы огромной ошибкой предоставить ей новые возможности оправдать ее поступок. Он не хотел дальше здесь околачиваться, давая ей шанс разбавить его жгучую ненависть слезами, новыми разговорами о том, как она его любит. Он не хотел ничего понимать, не хотел испытывать сочувствие.

Скоро она вернется и застанет столик пустым. Его отсутствие скажет ей больше, чем мог он надеяться выразить словами, если бы остался. И не важно, что она на машине, и он как бы должен посоветовать взять ей такси. Ринат не почтальон, а Снилина не пакет, чтобы доставлять ее адресату. Она уже большая, может сама догадаться не садиться пьяной за руль. Не в этом ли главный смысл ее траханья с кем-то другим, пока он будет в командировке? Доказать, что она уже взрослая? Он чувствовал… да ничего он в тот момент не чувствовал!

Ринат в жизни своей еще не был так уверен, что поступает правильно, и, подходя к двери, услышал нечто вроде аплодисментов, топанье ног и хлопки ладонями, звучавшие все громче и громче, пока он, наконец, не открыл дверь и не увидел хлещущий с неба ливень.


Конец фрагмента.



Михаил Гранд.

17 Августа 2013 года.



#464 Михаил Гранд. "Обратный Отсчет 2"

Отправлено Михаил Гранд на 13 Март 2014 - 09:34

Михаил Гранд


Обратный Отсчет 2




Строфа (1)


Глубокая осень подходила к концу. На улице стояло 18-тое ноября 2011-го года. Листья уже давно покинули ветви деревьев, остались лишь торчать вечные иголки на хвойных. Северный ветер навевал тоску и в скором времени обещал принести холода и снега. Близилась зима.

В округе зависла умиротворенная тишина. Она была такой глубокой, что, казалось, в ней можно было утонуть. Не слышалось ни криков, ни ветра, ни шума дождя. Но все же спокойствие время от времени нарушалось грохотом и настойчивыми постукиваниями, доносящимися из дома родителей Габриэль.

– Вот так-то лучше, – сказал Адольф Фольге, заключительными ударами утопив шляпки гвоздей в крышке гроба.

– Да, – согласилась женщина. – Что гроб, что столик – и на том, и на этом можно есть, так ведь?

– Конечно, можно, – ответил он. – Конечно…

Дело было в том, что у родителей Габриэль поломался кухонный стол, за которым они завтракали, обедали и ужинали. А чтобы приобрести новый – материальных средств как всегда не хватало. Да у них, в принципе и не было денег. Они отказались вести обычную банальную жизнь и уже давненько как поселились в безымянной деревне, обитателями которой являлись одни из самых консервативных людей, называемые себя амишами. Поэтому-то мужчине и женщине пришлось вытянуть с кладовой два деревянных ящика, в которых в будущем они должны были быть похороненными. И смастерить с них новый стол, не хуже, чем старый.

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо спросила Фольга.

– Как могу, – он пожал плечами.

– Интересно, как там наша доченька, Габриэль? – задумчиво произнесла она.

– Ох, – вздохнул Адольф.

После слов жены мужчина мгновенно почувствовал приступ тошноты – верный спутник горя. К сожалению, за свои немалые годы он переживал такое не однократно.

– Не знаю… не знаю. Надеюсь, с ней все хорошо!

“И нам не придется мастерить для нее…” – подумал он, взглянув на гробы, тем самым завершив свою мысль.

Женщина принялась укладывать скатерть на два заколоченных гроба, соединенных воедино.

– Постой, надо отбить кресты – из-за выпуклостей посуда может опрокинуться.

Адольфу казалось, что так правильней – сделать поверхность ровной и гладкой.

– Ах, да. Ты прав. Я сейчас молоток принесу…

* * *


Рассвет в Догробыче был теплым и светлым, но вот вдали, в десяти километрах от города, возле широкого шоссе, ведущего в другую страну и к другим людям, на скале Игла лучи солнца больше были похожи на клинки стальных острых мечей и ощущались, как что-то неприятное – холодное и серое. Это был рассвет, каким ему и положено быть в малообитаемых горных местностях.

Габриэль не погибла. Да, она сделала большой шаг вперед – якобы последний шаг в своей жизни, а потом начала падать, устремившись навстречу новому бытию, но не навстречу асфальту или горной породы. Похоже, это был действительно шаг в совсем другую жизнь. Так что все получилось совсем иначе, нежели хотела девушка. А хотела она своей смерти.

При падении Габриэль потеряла сознание – может, от страха, может по каким-то другим неизвестным причинам. Долго ей лететь не пришлось. Буквально после нескольких метров свободного полета она зацепилась за гибкую и прочную ветку дерева, а сейчас застряла на ней и просто висела, даже не осознавая этого. Лишь ветер легонько из стороны в сторону всколыхивал ее ноги.

Небо обволакивали тучи. Минута шла за минутой, час за часом и небосвод становился все сумрачней, хоть и время шло от завтрака к середине дня – к обеду. А девушка все спала и ничего в этом мире пока ее не тревожило.

Где-то внизу, в мрачных ущельях скалы Игла лужи воды затянуло ломким, как вафля, льдом. Сквозь облака выглянул бледно-желтый лик солнца и тут же куда-то пропал. Спустя секунду, на том месте появилась крошечная снежинка и начала опадать на землю, почти так же, как и Габриэль несколько часов тому назад, сбросившись с объекта туристических паломничеств. Но соприкосновение с твердой поверхностью не грозило снежинке летальным исходом – она итак уже была мертва.

Снежинка упала на нос Габриэль. Наверное, он был холодный как камешек. Это потревожило девушку, и она проснулась. Ее пробуждение было внезапным, словно с мыслью о том, что что-то надо сделать. Будто еще со вчерашнего дня перед ней стояла какая-то задача. Не было никакого перехода от сна к действительности. Ее тело и сознание включились сразу и полностью, абсолютно цельно и ясно, готовые к действию. Но открывать глаза она почему-то не стала. Не считала нужным в данной конкретной ситуации, к тому же у нее жутко болела голова.

“Боль, уходи! – подумала она. – Исчезни навсегда!” – но, несмотря на такое внушение, боль оставалась.

Раньше, до трагической гибели Кении, боль жила в ней, как и во множестве других людей. Но после утраты любимого девушка сама начала жить внутри этой боли: боль для нее стала всем тем, что постоянно окружает человека – целым миром и временем. И ничего не было для нее более реальным в эти времена, чем призрачный и абсурдный мир боли.

Габриэль поняла, что не чувствует почвы под ногами или какой-то элементарной опоры – сплошной воздух. Но зато четко ощущала, что ее пальто задралось вверх, практически доходя до верхней границы спины, и натягивается под ее весом еще дальше – до линии шеи.

“Может, я на чем-то вишу? – подумала девушка. – А если я сейчас открою глаза и окажется, что я очутилась в аду или где-то похуже?”

Но Габриэль не могла открыть глаза. Она даже не пыталась – знала, что не сможет и что пока не время.

Ей вспомнился тот день, когда она убила Дуфингальда Бремора. А она точно его убила, потому что спустя несколько дней прочитала в газете, что его труп обнаружили дети, разгуливающие в поисках приключений по территории кирпичного завода в городе Сумрак.

“Я застрелила этого ублюдка возле котельной, но мне кажется, что мы там были не одни”.

– Я видела ноги… – прошептала она.

Габриэль вспоминала, что тогда она осмотрелась и заметила – прямо на нее бежит чудовище в человеческом облике, ставшее ужаснейшим кошмаром всей ее жизни. На потенциальную угрозу девушка среагировало молниеносно – нацелила крупнокалиберный пистолет в движущуюся мишень и один раз нажала на курок, но перед этим краем глаза она заметила, что со здания котельной, немного выше уровня включившегося прожектора, свисают чьи-то ноги. Яркое освещение лишь едва их захватывало, но было видно, что они весело болтаются из стороны в сторону, будто в ожидании захватывающего спектакля.

“Чьи это были ноги? – озадачилась Габриэль. – Тогда я не придала этому значения. Главным для меня было свершить кровавую месть. Мне было все равно, кто бросил в мое окно то послание…”

– Кто ищет, тот найдет! 11.11.11. ближе к полуночи, приходи на территорию кирпичного завода в городе Сумрак! Путь тебе укажут прожектора… – тихо продекламировала она.

“Но теперь все это кажется мне более чем странным! – решила девушка. – Перед тем, как получить приглашение посетить “кирпичку”, в половине второго ночи, проходя мимо окна, я заметила, что у массивных кованых ворот кладбища “Холм Надежды” стоял какой-то подозрительный человек в черном одеянии, – подробно вспоминала она. – Он смотрел на мой дом, в мое окно и прямо на меня! Его глаза были так темны, что напоминали пещеры. Я уверена, что мне это не почудилось! Думаю, это он каким-то способом свел нас с Дуфингальдом Бремором вместе. Он все специально подстроил. Но для чего? Надо узнать, кто этот человек и найти его. Или хотя бы попытаться это сделать!”

Вдруг Габриэль услышала шум – приближающиеся шаги, которые замерли в нескольких метрах перед ней. Она открыла глаза и увидела в четырех шагах от себя какого-то деда.

– Девушка, что вы здесь делаете? – спросил он.

Разговором пожилой мужчина напоминал ее отца. Голос его был громкий и озорной. Но сам он на Адольфа похож не был: ее папа был твердый и глянцевый, как ружейный приклад. А этот рыжий, с длинными рыжими бакенбардами и всклокоченными, давно не стрижеными кудрями, выбивающимися из-под зимней шапки. Его лицо, вероятно, из-за морщин казалось лишенным всякого выражения. Он смотрел прямо и уверенно, будто приготовился фотографироваться на паспорт.


Строфа (2)


Пожилой мужчина вышел из дома в раннюю рань, в то время, когда солнце еще даже не успело коснуться своими лучами далекого горизонта, и тьма стояла на округе Догробыча, но уже помаленьку рассеивалась. Его звали Рашпиль, как ручной режущий инструмент-напильник. А может такие уже и электро делают? Он направлялся в сторону центра города, на маленький проспект возле памятника. Это было одно из его любимых мест. С ним было связано много приятных воспоминаний, к тому же там стояли хорошие скамейки, и на них было удобно сидеть.

Рассвет только начинался – сам бог, наверное, еще спал в своей кровати. Птицы вяло щебетали и покидали свои гнезда в поисках еды – комах и червей. Ночной ветер утихал, а на смену ему приходили легкие дневные порывы, сулящие холодную зиму. Рашпилю не сиделось дома, он не мог спать, поэтому и решил пройтись, подышать свежим воздухом, который еще не успели загадить люди и автомобили.

Дедушка сидел на скамейке. Он был хорошо одет: ботинки, штаны, а под ними подштанники, утепленная куртка и зимняя шапка, но без перчаток – они мешали ему свободно двигать пальцами, которых к тому же было меньше на руках, чем у обыкновенных людей. Рашпиль вспоминал, как вчера вечером с этого же места смотрел на молодежь, на свою уплывшую в небытие молодость…

Девушки и парни общались, смеялись. Кто-то играл на гитаре, кто-то рассказывал анекдот или смешную историю. Одна пара целовалась. Другие – курили. Третьи что-то высматривали в мобильных телефонах.

“Ах, молодость. Для нее не существует прошлого, – подумал он. – И что они только там высматривают?”

У Рашпиля самого было трое детей. Сейчас все они были взрослые и самодостаточные. Они помогали ему финансово, хоть старик не очень нуждался в деньгах, но приезжали в гости редко. Могли бы чаще, ведь все двое братьев и сестра жили не так уж далеко – в извращенной Голландии, известной легальными наркотиками и обилием “любви за деньги”.

Когда-то в доме пожилого мужчины жило полдесятка людей: он, его супруга и их трое детей, но сейчас он остался один. Строение находилось почти на окраине города. В те времена, когда все были моложе, его дочь преимущественно любила сидеть дома, играться с куклами, но вот двое сыновей были истинными исследователями. Им нравилось гулять вдоль заброшенных железнодорожных путей в леске за домом. Мама строго-настрого запрещала ходить им к этим путям. Последний грузовой поезд прошел по ним лет за десять до того, и между ржавых рельсов росли сорняки, но маму это не убеждало. Она была уверена, что если они будут там играть, то самый последний поезд (назовем его “Экспресс – Пожиратель детей”) стрелой пронесется по рельсам, превращая парней в кашу из костей и мяса. Да вот только это как раз ее сшиб поезд, следующий не по расписанию – вернее автомобиль. Такой вот блядский экспресс.

– А шофера так и не нашли, – прошептал дедушка и слеза скатилась с его глаза.

Рашпилю всегда нелегко давалась жизнь. Ему было семнадцать лет, когда умер его отец. На плечи юноши легла забота о больной матери. Небольших средств, оставшихся после отца, хватило ненадолго, приходилось учиться и поддерживать семью. Несколько лет он работал ночным сторожем в магазине. Днем ходил на занятия в университете. Получив диплом врача, тщетно пытался найти работу. Было предложение ехать в гиблые места Гвинеи-Бисау, где свирепствовала желтая лихорадка. Ни ехать туда с больной матерью, ни разлучаться с нею он не хотел. Предложение одного профессора явилось для него выходом из положения. Он получил работу в детской больнице Труповца. А спустя год женился на Надежде и со временем, один за другим у них родилось трое детей.

Сейчас Рашпиль был обыкновенным пенсионером, вдовцом и индивидуальным экскурсоводом. Ему надоело сидеть на скамье и захотелось пойти домой – позавтракать и может быть поспать. Старик двинулся в сторону дома, но остановился на пересечении Конфетной и Леденцовой улиц. Когда он находился в вертикальном положении, было видно, что он очень худой. Джинсы, похоже, держались на нем вопреки силе притяжения. Но стоял дедушка ровно и твердо.

“Погода пока хорошая, хоть вчера на сегодня отменили все туристические вылазки на скалу Игла из-за возможной непогоды, – думал он. – Ха, а не пойти бы мне туда одному?”

Пожилой мужчина все-таки решил пойти. Ему нравилось там бывать – не важно, с экскурсионной группой, которой он что-то рассказывал и вешал лапшу на уши или просто одному. Рашпиль вернулся домой, вывел из гаража свою старенькую Волгу красного цвета, как пожарная машина и уехал.

У подножия достопримечательности имелась автомобильная стоянка, а также несколько беседок и места для торговых павильонов на колесах или раскладных палаток. Взбираться на иглообразную вершину как всегда не составляло большого труда, ведь от начала и почти до самого конца в камне были выщерблены ступеньки, весомо упрощающие подъем. Да и высота горы была не такой уж огромной, как гласили рекламные вывески туристических фирм.

Он шагал медленно, уставившись пониклым взглядом вниз. Пройдя большую часть пути, и практически дойдя до вершины, Рашпиль чуть не ударился об человеческие ноги, свисающие прямо откуда-то с воздуха. Он перевел взгляд вперед, а потом вверх и увидел Габриэль – в тот же миг девушка открыла свои глаза.

Старик подался вперед, вытянув худую шею, словно журавель, но сразу же отпрянул, соблюдая дистанцию и безопасность.

– Девушка, что вы здесь делаете? – спросил он.

Габриэль висела на высоте одного с половиной метра, зацепившись подолом пальто за ветку дерева, которое проросло из плодородной почвы смотровой площадки. Вся ее одежда была натянутая и прилипла к телу, и каждый бы убедился в том, что у этой незнакомки отличная грудь. Но Рашпилю было не до этого по двум причинам – он был старый и крайне озадачен.

На вопрос девушка невнятно пожала плечами. Действительно, она сама не знала, что здесь делает?

Потрясенный, деревянным шагом он приблизился. Этот пожилой мужчина был человеком старой школы и за свою жизнь повидал все на свете, а многое – дважды. Но вот такого, чтобы кто-то вот так вот повис на дереве, да еще на скале Игла – прежде видеть ему не приходилось.

– Как ты здесь очутилась? – спросил он, в вопросительном жесте протянув к ней руку.

– Помню, что спрыгнула…

Она непонимающе посмотрела вверх, на вершину местной достопримечательности, на боковую часть крутого утеса, возвышающегося над безликой пропастью, на котором стояла и с которого сделала шаг… но это место оказалось не прямо над ней, а немного правее.

– Наверное, меня сдуло в сторону порывом ветра, – продолжила она. – И отнесло к ветке этого дерева.

Рашпиль покачал головой из стороны в сторону и подал руку незнакомке:

– Давай я тебе помогу.

Он потянул Габриэль на себя, послышался хруст ветки, а уже через мгновение древесина треснула и девушка оказалась ногами на земле.

– Если бы ты больше весила, то дерево не выдержало бы тебя, – сказал дедушка. – В одну секунду я даже подумал, что ты мертва – повесилась. Твое лицо и сейчас по бледности может запросто сравниться с заиндевелым зимним окошком.

– Не беспокойтесь, я просто замерзла. Холодновато здесь утром.

– Ты хотела покончить жизнь самоубийством?

– Да, – просто ответила она, словно он задал вопрос: “Ты купила хлеб и молоко в бумажном пакете?”

Старик смотрел на нее с тем же выражением на лице, что и десять секунд тому назад, будто она еще ничего не сказала, потом спросил:

– А долго здесь висела? Почему не позвонила кому-то? В спасательную службу, в газовую контору – хоть куда-нибудь!

– У меня нет телефона. К тому же я все время спала, а вы подошли и я проснулась.

– Мой совет тебе…

– Габриэль, – кивнула она.

– А я – Рашпиль, – ответил дедушка. – Так вот, мой совет тебе Габриэль – ты меня о нем не просила, но я все равно тебе его дам – делай, что надумала, но думай, что делаешь! – он постучал пальцем по глубокому, испещренному венами виску, чтобы до нее наверняка дошло, о чем идет речь.

– Хорошо…

– Я-то думал, теперь, чтобы снять с себя вину и как-то оправдать свой поступок, ты скажешь что угодно, даже что луна сделана из старых труселей твоего папаши. Видать, ты таки думала, что делала, – кисло ухмыльнулся он.

Габриэль взяла Рашпиля за руку и попросила его не волноваться.

– О чем?

– Обо всем. В частности обо мне!

– Ладно, – согласился он. – Не буду, коль уж просишь.

Так они и познакомились. После обмена именами пришло время спускаться вниз, к машине, на которой старик предложил подвести свою новую знакомую к ее дому. Дедушка и девушка, годящаяся ему быть внучкой, шли молча. Он был рад, что повстречал ее. По его мнению, Габриэль была хорошим человеком. Он же оказался для нее энергичным пожилым мужчиной высокого роста. На обеих руках у него недоставало пальцев, и от этого вид его трясущихся рук приводил ее в замешательство, но только не его самого. Особенно она напугалась, когда он подал ей руку, чтобы помочь спрыгнуть с ветки дерева…

– Во многих случаях молчание порождает несчастье, а нужно лишь открыто и честно поговорить друг с другом, но не слишком сильно, чтобы не дошло до трагедии.

– Что вы хотите этим сказать? – удивилась она.

– Ничего пошлого. Просто хочу завязать с тобой разговор и одновременно поучаю тебя.

– Я не против, – был ее ответ.

– Скажи, у тебя есть родители?

– Да, конечно…

Недалеко от Бориссрала, в Ланкастер-Кляйн Габриэль оставила сердитого, вечно что-то подозревающего отца, молчаливую мать и их помешанность, основанную на религиозной почве. Ей вспомнился их ветхий дом – он казался еще древнее, нежели сам Ноев ковчег. Окна там были не окна, а просто дыры в стене. Летом их затягивали грязной марлей от мух.

– А у вас кто-то есть? – поинтересовалась девушка.

– Есть. Два сына и дочь. Они в Голландии живут и приезжают крайне редко.

Он вечно жаловался, что у него в доме слишком тихо и слишком много места для него одного; он всегда был рад приезду детей.

– Но самый близкий мне человек умер – моя жена Надежда.

– Вы серьезно?

Но это был один из тех вопросов, которые задают просто от удивления или растерянности. Она видела, что серьезно. К тому же дедушка утвердительно кивнул головой. Да и зачем ему врать?

– От нее осталась лишь надежда, живущая в моем сердце, что мы еще когда-то встретимся – в загробном мире я имел в виду. Хоть я и не верю во всю эту чепуху.

– Соболезную вам, – произнесла Габриэль.

Эти ее слова были не просто словами. В них действительно слышалось соболезнование и понимание, ведь кто как не она знал, что такое безвозвратно и навсегда потерять любимого человека. Габриэль выпала печальная участь познать ту глубину страданий и пройти тот длинный и тягостный путь по стезе разногласий между самим собой.

– А как это произошло? – поинтересовалась она.

– Два года тому назад ее сбила машина…

Рашпиль рассказал, где произошел этот инцидент и когда именно. А Габриэль кивнула головой и запомнила сказанное.

* * *


Синее небо, белые облака, пожолклая, покрытая инеем трава, зеленые елки – подобные контрасты живой природы не сумела бы передать никакая камера. Высокие деревья ограничивали обзор. По мере продвижения к городу лесистая местность становилась менее густой. Дорога то расширялась, то становилась уже, петляла между небольших гор, ныряла в ущелья и выныривала, следуя рельефу местности.

К дому, в котором жила Габриэль подъехала красная Волга. Девушка поблагодарила Рашпиля и взяла его визитку экскурсовода с номером телефона. Когда он отъезжал, она помахала ему рукой, но ответного взмаха так и не увидела – старик ничего не заметил, он смотрел вперед, на дорогу. Все было вроде хорошо. Один из соседей поздоровался с ней. Его рот в рамке из черной бороды уже многие годы оставался все таким же – строго горизонтальным и без единой эмоции, и это не могло не рассмешить ее. Но когда она пришла домой, сняла ботинки один о другой – то вдруг ощутила себя одинокой и несчастной, какой на самом деле и являлась.

Габриэль вспомнился добрый пожилой человек, который снял ее с ветки и довез домой. По дороге он рассказал ей, что иногда слышал, как давным-давно жена говорила детям, что даже если умрет – то все равно останется с ними рядом: бродячей кошкой или просто звуком ветра. Но всегда рядом.

– Да вот только все это чушь и ее здесь нет… ее нигде нет, – дополнил сказанное Рашпиль. – Никогда больше мне не разговаривать с ней, не любить ее. Многие годы неповторимого счастья закончились в узкой яме, в которую ее опустили в день похорон. Правду говорят – любите нас, пока мы живы, слезами мертвых не поднять.

– Вы сильный, – проговорила она. – Вы справитесь. Поначалу кажется, что боль останется навсегда, но она постепенно начнет проходить. Вы справитесь. Только не надо спешить. День за днем, понемножку… так что не говорите так, – попросила девушка. – Со временем все наладится.

– А что говорить? – спросил он. – Уже наладилось. Поверь, было хуже. С глаз долой, из сердца вон. А когда дело сделано и назад ничего не повернешь, люди волей-неволей свыкаются…

Габриэль и Рашпиля связывало взаимопонимание, рожденное на почве горького опыта. Всегда ли стоит прошлое того, чтобы помнить его? Со временем страх и тошнота перестали для них быть морем, в котором тонут, превратившись всего лишь в лужу, криво отражающую тяжелое прошлое. Настоящее же начало состоять из ежедневной планомерной рутины, и не было у них больше ни вершин счастья, ни долин разочарования. Хотя, не было только первого.

– Вот и я свыкся, – закончил мужчина.

В замкнутом пространстве пустующей жилплощади от давящей тишины закладывало уши. Девушка взглянула на свое кусочно-осколочное отражение в зеркале, висящем в прихожей, которое относительно недавно разбила костяной рукояткой кинжала “Долга”. Еще несколько дней – и эти посеребренные стекляшки начнут выпадать, если их самих не убрать.

“И пусть падают”, – подумала она.

В комнате Габриэль на полу лежала книга “Астрономия”, почему-то вывалившаяся со шкафа. Книга о небесах. Она подняла ее и положила на место. Небеса – это не то, что сейчас интересовало ее.

Вдруг девушка запнулась, и уставился на низенькую тумбочку в углу коридора. Она стояла у стены, в крайне непривлекательном соседстве с дверью туалета.

– Странно… – удивилась она. – Я просто уверена, что раньше эта вещь там не стояла. Таких тумбочек в дома всего две, и все они находятся в гостиной.

Габриэль подошла к элементу интерьера и краем глаза посмотрела в гостиную.

– Ее передвинули.

Этот факт подтверждал призрачный силуэт, оставшийся на обоях, у квадратного участка которых стояла блуждающая мебель. На ковре просматривались четыре глубоких следа от ножек. Подозрительные полоски, извиваясь, пролегли от этих вмятин к ножкам тумбочки через всю комнату и половину коридора туда, где она находился сейчас.

– Кто-то побывал в моем доме.

Девушка вошла в гостиную и обнаружила то, что и ожидала увидеть. Тот, кто побывал в ее доме, каким-то чудом добрался до тайника, который находился под ковром в полу. И не сложно было догадаться, какая вещь стояла на том месте, прикрывая его.

В секретном месте Габриэль спрятала свой “Кольт 1911” и все свои деньги, в том числе и те, которые обналичила со счета в банке, перед тем как умереть. Или попытаться умереть. Теперь денег и пистолета там не было – лишь горка пепла и кучка какого-то металлического мусора. Вот так она осталась без гроша и без надежного средства защиты.

“Люди, где вы храните свои деньги? В мечтах… – подумала девушка. – Может быть, мне и не придется искать того таинственного человека. Возможно, он сам меня вскоре найдет…”

Время шло. Габриэль находилась в ванной и размышляла, что случилось с ее пистолетом. На счет денег ей все было ясно – по-видимому, кто-то их сжег.

“Да, одним душем такие мысли не смыть. Надо их чем-то задавить”.

Она выключила воду и отжала волосы. Визит на кухню подтвердил ее догадку, что в этом доме кушать нечего. Холодильник был абсолютно пуст – перед тем, как отправиться на скалу Игла, Габриэль выбросила все продукты и вымыла этот шкаф для еды, а еще все хорошенько убрала, ведь негоже оставлять после себя хлам и грязь в доме.

Следующие полчаса ушли на поиски монет в карманах одежек, за диванами, под шкафами и везде, где они только могли прятаться. Труд дал результаты. Она нашла несколько евро, за которые можно было купить упаковку чая, хлеб и что-то к хлебу. Конечно, это была далеко не та сумма, близкая к двум тысячам, от которой теперь остался только пепел, но на “покушать” вполне хватало.

А еще Габриэль отыскала одно давно утерянное золотое кольцо. Сложившиеся обстоятельства как нельзя лучше подходили для того, чтобы отнести это ювелирное изделие в ломбард и продать его.

На улице местами было облачно, с прояснениями. Серые тучи наползали одна на другую, но свет разрезал их, а ветер рассеивал по небу белыми пятнами. Девушка продала золотое украшение в виде кольца за приличную сумму и остановилась перед выключенным фонтаном, подставив лицо холодному ноябрьскому солнцу, прислушиваясь к шагам прохожих и обрывкам разговоров, шуму легковых машин и грузовиков…

Перед ней прошла пьяная девица ее возраста. Под глазами у нее залегли такие круги, что даже бамбуковый медведь позавидовал бы. А еще она имела высокомерное и глупое выражение лица, словно считала себя принцессой, что правда слегка “под градусом”.

Габриэль вспомнился разговор с отцом:

– Папа, послушай меня, ячменная водка состарит тебя раньше времени.

– Доченька, кто пьет ячменную водку или любые другие спиртные напитки – тот уже состарился раньше времени, – объяснил он. – Но мне можно… немножко. А вот ты запомни, что тебе так делать не следует. У девушки должны быть мозги, а не какие-то там “изюминки” и “загадки”.

Габриэль все стояла, раздумывая и наслаждаясь солнцем, пока оно не скрылось за тучей. Мимо прошла женщина, держа мальчика лет семи за ручонку в варежке. Мальчик, глядя на прохожих, застенчиво покусывал вторую рукавицу и улыбался.

– Почему? – вдруг громко воскликнула девушка. – Почему все это со мной происходит!?

Маленький мальчик испуганно посмотрел на нее и покрепче вцепился в руку своей матери.

“Эх, если можно было бы все стереть и вернуть время вспять, нажав “Backspace”… но нет уж – палец соскальзывает на “Enter” и все начинается с новой строки”.

В магазине в воздухе витали терпкие ароматы дамской парфюмерии и мужских дезодорантов, смешанные с интенсивным запахом пота. В общественном коридоре дома, где жила Габриэль, пахло свежей побелкой и пастой для обуви. В одной руке она несла мешок с покупками, в перечне которых значились хлеб, масло, картошка, готовый салат и свежо молотый фарш на котлеты. Второй рукой доставала ключ из кармана джинсов.

Поднимаясь по ступенькам, она слышала приглушенное звяканье тарелок – кто-то мыл посуду. Слышала, как соседская собака, запертая в квартире, возбужденно кидается на дверь. Подходя к третьему этажу, девушка услышала странный шум за дверьми квартиры, в которой жила. Было слышно чьи-то шаги. С дверного глазка почему-то сочился свет, зеленый свет, горький, как желчь. А ведь лампочка в коридоре висела обыкновенная, желтая. Как можно было объяснить все это, не скатываясь в зыбкую трясину мистики и суеверий?

“Не знаю”, – ответила она сама себе.

Иногда, в подобных случаях, девушка просто ненавидела себя – за легкие ответы на трудные вопросы. Она провернула ключ в замке и решительно вошла. Возможно, степень ее волнения немного не соответствовал серьезности ситуации. Но что можно хотеть от человека, который практически вернулся с того света? Ее тело казалось скованным. Скорее всего, причиной была осторожность и мешок с покупками в руке. Но вот ум у нее был абсолютно ясен и отточен, как сапожный гвоздь.

В доме гулял сквозняк – больше никого и ничего здесь не было. Ветерок доносился с кухни, куда Габриэль и направилась. Там было настежь открыто окно, холодно и никого. Лишь нож, до половины воткнутый в дубовый стол, а под ним маленькая записка: “Отдай то, что украла…” И все. Написано это было не карандашом, не ручкой, а черным углем. Девушка успела дважды прочесть краткое содержание послания, отправитель которого не счел нужным подписаться, после чего оно превратилось в пригоршню праха.


Строфа (3)


Юные парень и девушка выбрали явно неудачный день для свидания – холодный и дождливый, с частыми порывами ветра, и этим отчасти объяснялось их плохое настроение с последующим тяжелым осадком на несколько дней.

Взявшись за руки, они шагали по одной из улиц города Сумрак и направлялись в кафе. Под ногами у них хлюпала вода в лужах, а нормальный дружелюбный разговор никак не вязался – он жаловался, что голоден, она же хотела в туалет. Поход в заведение общественного питания решал их обе проблемы.

Время и непогода смыли первую и последнюю буквы – “К” и “й”. Таким образом, получилось несколько зловещее слово: афетери. Это слово, едва различимое на выцветшей от солнца вывеске, вполне подходило к заведению, о котором оно извещало.

Буфетная стойка, несколько столов и ниша, в которой стояла маленькая духовка, радио и холодильник – вот и все, что находилось в кафе. Но клиентов все устраивало и все им нравилось. Поневоле понравилось, потому что больше им податься было некуда. На много километров в одну сторону и настолько же в другую ни одной забегаловки. И вообще, здесь все было по-домашнему, и кофе хороший, с тех пор как купили новый чайник.

Внутри посетителей не было – только двое мужчин за крайним столиком с чашками того самого кофе и пачкой сигарет на двоих, должно быть, в целях экономии. На календаре в туалете было обведено красным сегодняшнее число – 18-тое ноября 2011-го года. Возможно, кто-то решил таким способом оставить напоминание о чьем-то дни рождения. Вот оно и пришло, чем бы ни было.

Молодая буфетчица была довольно мила, и ее улыбка могла показаться искренней, если бы не совершенно отсутствующее выражение лица. Помимо прочей повседневной одежды на ней была одета вещь, которую ее мама передала ей из-за границы – что-то вроде синей матроски, довольно элегантной и вместе с тем достаточно традиционной, чтобы не шокировать своим футуристическим видом разнообразную публику.

Парень и девушка присели у окна и заказали по порции вареников со сметаной. Пить они не хотели, поэтому брать что-то из жидкостей не стали. Еда была вкусной, а беседа “ни о чем” шла обычным размеренным ходом.

– Что ты делаешь? – вдруг осведомилась она.

Они начали встречаться не так давно и проходили только тот этап в отношениях, когда взаимопонимание между друг другом лишь зарождается. Юноша с рождения был одноглазым и незнакомые люди не понимали – подмигивает он или моргает? А его пассия еще не привыкла к этому нюансу.

– Мне в глаз что-то попало…

– Знаешь, мне это уже надоело, – она решительно сложила руки на груди. – Почему ты не как все люли?

Из-за одного зрячего глаза и пустого места, обтянутого кожей вместо второго глаза – этот парень всегда оставался исключением, как любил выражаться один врач. Вполне демократичный термин, позволяющий избегнуть проклятых ярлыков типа “одаренный” и “неспособный” (что на самом деле также может означать “блестящий” и “слабоумный”). Но как только слово “исключение” начинало приобретать смысл, его тут же заменяли другим, и пользовались до тех пор, пока никто не понимал его значения.

Ровный лед их разговора треснул, и с каждым словом полоса баламутной жижи между ними становилась все шире. Поток предложений уносил их в открытое море, к разным берегам.

В кафе вошел новый посетитель. Он выглядел изможденным – глаза слезились, лицо покрывали красные пятна, и все, кто посмотрел на него, решили, что этот мужчина, видимо, всю ночь пропьянствовал. Его вид вызывал чуть ли не отвращение. Он редко улыбался, постоянно сквернословил и общение со своими детьми считал пустой тратой времени. Лучшим для него компаньоном уже многие годы оставалось пиво.

Криво держась на ногах, он подошел к туалету и резко открыл дверь. Это движение напугало буфетчицу. Она отступила на шаг и опрокинула стоявшее возле нее ведро с водой. Грязная мыльная пена разлилась по полу и водопадом хлынула по ступенькам, ведущим в темный подвал, от чего девушка замысловато выругалась.

За окном заведения простиралось пустующее поле, на втором конце которого возвышалась больница – наверное, самое высшее сооружение в городе. Муниципальное здание бледно-серого цвета насчитывало девять этажей. На его крыше стояла небольшая лифтерная башня, выложенная ровной кладкой из терракотового кирпича. На одной из сторон подсобного помещения ширилось круглое отверстие для вентилятора. Если бы это было кино, то с каждой секундой камера приближалась бы, чтобы заснять крупным планом этот иллюминатор и непроглядную тьму позади него.

Если приглядеться, то становилось видно, что что-то там мелькает, ходит. Но вдруг вентилятор начал вращаться, и уже ничего нельзя было разглядеть. Следующим кадром был пустой столик в кафе, за которым еще недавно сидели парень и девушка…

* * *


Баунти О'Мрак затаился в кирпичной постройке на крыше девятиэтажной больницы. Он покачал головой, охваченный воспоминаниями. Ему вспоминался тот день, когда наконец-то в его распоряжении находились все фрагменты троицы: молот “Забвения”, и что важнее – два кинжала-ключа, одним из которых был кинжал “Долга”, данный Азулой для Габриэль на вершине Терновой горы…

Тогда мужчина пребывал в штольне, где процветал огромнейший серпентарий. Он взял в руки два кинжала-ключа, вставил их в отверстия на ударной части молота “Забвения” и провернул. Внутри оружия что-то щелкнуло, а через мгновение набалдашник молотка раскололся на две ровные части. Но ничего не произошло, лишь его лицо непонимающе перекосилось, потому что внутри тайничка ничего не было. Абсолютно ничего!

Разочарование и апатия, постигшие человека в черном одеянии после того, как он обнаружил… как он ничего не сумел обнаружить внутри артефакта, практически свели его с ума. С незапамятных времен он все время в пути, в поисках. Баунти О'Мрак думал, что сейчас этот поиск подходит к завершительному этапу. Искомое – найдено. Но оказалось, что это далеко не так. Местонахождение хрустальной ручки, открывающей ту загадочную дверь – оставалось неизвестным. По прошествии целой вечности – вечный поиск продолжался. Но он оказался бесцельным, ибо не было ничего, ни единой зацепки, которая смогла бы привести его к желанной цели. Теперь ни одна из его “ниточек” не вела никуда, кроме разве что кривого проулка, заканчивающегося совершенно гладкой стеной.

После неудачи он покинул разлом в земле и отправился искать какое-то укромное темное место, где бы мог успокоиться и все обдумать. Злиться и крушить – это не его удел. Ему был более свойственен холодный разум и непоколебимая рассудительность. Мужчина предпочитал быть одним, вдали ото всех живых существ и контролировать каждое свое движение и мысль, подавляя любые эмоции и нелогичные побуждения, если таковые появлялись, что случалось крайне редко.

Он думал, куда могла подеваться ручка от дверей, ведущих всюду… или в никуда? Куда, если молот “Забвения” все время оставался у него на виду. Долгие минуты и часы размышлений не давали ответов на этот вопрос, но все же в итоге он узнал правду, как ему казалось. Это Габриэль. Она украла ее. Кто же еще, как не эта девчонка? Не мог же это сделать этот тупой и чокнутый Дуфингальд Бремор.

Баунти О'Мраку было под силу прочесть мысли любого человека, в том числе и ее, и ваши тоже. Он знал, о чем она думает в тот конкретный момент, о чем думала. Но на счет ручки ничего узнать не мог.

“Видимо, она поставила некий барьер на эти мысли”, – решил он.

– Но это ничего не меняет. У меня есть знание, что ручку украла та девушка. Да, это точно она украла ее.

“Но как? – подсказал ему здравый смысл. – Как она могла это сделать – ведь она даже не прикасалась к молоту “Забвения”. Он все время оставался у тебя на виду, и ты сам об этом прекрасно знаешь”.

– Не важно, это все равно она сделала.

Мужчина засмеялся. В его глазах, спрятанных в тени под темной материей капюшона, блеснуло безумие. Любой психиатр, даже без осмотра, экспертизы и специальных тестов не колеблясь, сказал бы, что этот человек или не совсем человек сходит с ума.

Единственное, что удалось ему извлечь и что будто бы относилось к делу – это шесть букв в голове Габриэль: “Тайник”. Он находился в ее дома, она прятала там важные для нее вещи. И, скорее всего, это слово и послужило тем рычагом, включившим убежденность в том, что ручка от дверей находится именно у этой девушки.

– Тайник, – прошептал Баунти О'Мрак.

По прошествии нескольких дней он телепатически пробрался в голову Габриэль и постановил, что ей уже хватит жить и лучше всего будет, если он подтолкнет ее к самоубийству. Но его подлый замысел не сработал. Волей случая она осталась жива. Он же этого пока не чувствовал – следовательно, не знал. Это была первая часть плана. Второй частью был поход в ее дом с последующим вскрытием тайника.

Баунти О'Мрак по-прежнему находился в лифтерной башне. Время от времени тишину нарушал гул мотора, поднимающего или опускающего где-то внизу кабину лифта с пассажирами. Вентилятор в единственном окошке-иллюминаторе остановился, и мужчина взглянул на улицу, на людей, на сосны на вершинах холмов, окружающих город Сумрак.

В его позе сквозили надменность и презрение к окружающим, даже в самой посадке головы. Выражение его лица постоянно оставалось подчеркнуто нейтральным и как бы безучастным. На нем нельзя было уловить и тени эмоций, но во всем этом сквозило какое-то высокомерие. Он внимательно оценивал все, что находилось перед его глазами, и испытывал удовольствие от того, что это не соответствует каким-то стандартам. Могло даже показаться, что Баунти О'Мрак злорадствует, хотя внешне это никак не проявлялось.

Вдруг он заметил, что посреди безлюдной улицы упала маленькая девочка. Судя по всему, она больно ударилась. Возможно, ей даже была необходима медицинская консультация. Люди, проехавшие возле нее по дороге в автобусе, отвели глаза в сторону, чтобы не смотреть на страдания ребенка – она сидела на асфальте, держалась за коленку и кого-то звала. Только Баунти О'Мрак с высоты выше девятого этажа в упор уставился на ужасную сцену. Причем он не просто смотрел, а раскачивался с пятки на носок, словно получал от этого зрелища невыразимое наслаждение.

Если бы девочка посмотрела вверх, на крышу больницы и взглянула во тьму круглого окна, то наткнулась бы на острый, колючий взгляд и кривую презрительную полуулыбку. Но она не посмотрела туда. А спустя несколько секунд все закончилось. К ней подошла мама и успокоила ее. Мужчина же от этого недовольно нахмурился.

Навязчивые мысли и немыслимые предположения снова захватили все внимание сознания, установившись на приоритетном месте в его голове. Время пришло. Он покинул крышу больницы и зловещими скачками бросился в сторону города Догробыч, где проживала Габриэль. Бежал ровно и деловито, как будто у него назначено там свидание, но разве что с тайником в полу.

Дом девушки находился уже совсем близко. Мужчина шествовал скорым шагом, бодро посверкивая глазами и гордо держа голову. Избыток энергии имел две причины: отменное здоровье, а также наличие великого знания в его душе. И это упоительное знание грело лучше любого шерстяного шарфа.

Синички порхали с ветки на ветку в поисках корма. Баунти О'Мрак безучастно следил за ними пустым взглядом, шагал и считал, сколько дней уже прошло с того времени, как он начал свои поиски? Вечность, а может и немного больше, потому что тогда времени как такового еще не было, оно не началось. А сколько дней с 11.11.11 и до сегодняшнего дня? Семь. Арифметика простая. Восемнадцать минус одиннадцать равняется семи – вычисление, которое под силу сделать третьекласснику. Но он, боясь ошибиться, дважды повторил вычитание – так трудно было поверить в результат.

Он пробрался в дом девушки и без промедления, потраченного на догадки и поиски тайника – (заглянуть за картины, простукать стены, тук-тук-тук, словно какой-то психованный дятел), просто нашел его и вскрыл, потому что знал, где надо искать – ее мысли выдали ее. Но у него ничего не получилось.

“Вся затея оказалась ложью, рожденной моим воображением”, – так подумал мужчина в тот момент.

Он вскрыл тайник, но ничего там не нашел кроме приличной суммы денег и пистолета. Того самого пистолета, из которого Габриэль пристрелила маньяка-убийцу Дуфингальда Бремора. Ручки, открывающей дверь, там не оказалось, и Баунти О'Мрак пребывал в спокойном замешательстве, пока не совсем осознавая, что даже эта маленькая зацепка, которая должна была бы привести его к желанной цели – оборвалась.

– Или ее оборвали… – прошептал он.

Произнести это его заставило странное предчувствие. А еще через миг мужчина вдруг отчетливо почувствовал, что девушка, которую он силой мысли подтолкнул к самоубийству – все еще жива, в полном здравии и к тому же приближается.

– Но как? – выкрикнул он. – Не важно! Это и к лучшему. Живая, она расскажет, где спрятала ручку…

Баунти О'Мрак выдавил из себя смех. Звук был такой, как будто гвоздь выдирают из свежей сосновой доски: иии-иии-иии. С ним что-то произошло. За последние неделю-полторы он безвозвратно изменился, а сейчас смеялся и не мог остановиться. Заламывал руки, как муха, и жмурил глаза от этого ужасного визга, который сам же издавал. Но остановиться не мог…

Спустя минуту… или час – он не знал точно, так как почему-то потерял чувство времени, мужчина осмотрелся. Он все еще находился в квартире Габриэль. Под потолком кружилось облако дыма, которое уже рассеивалось. Содержимое же тайника превратилось в горку пепла и кучку какого-то металлического мусора.

“Не припомню, чтобы я это сжигал”, – озадачился он.

Человек в черном одеянии непонимающе пожал плечами и покинул жилой дом. Ему надо было срочно прогуляться, подышать воздухом – давно он этого не делал, не дышал. Но уже через несколько минут, когда он почувствовал, что девушка вернулась к себе домой и опять куда-то уходит, его решение на счет прогулки снова изменилось. Он постановил действовать более решительно и заполучить то, что искал.

* * *


После того, как Габриэль во второй раз вернулась домой и нашла маленькую записку, приколотую кухонным ножом, до половины воткнутым в дубовый стол, она поняла, что это дело может оказаться серьезней, чем можно было себе предположить.

“Как все это объяснить? – ее мозг яростно сражался, пытаясь войти в рамки замысловатой аргументации. – Кто-то был в моем доме – я слышала. К тому же эта записка, а еще тот зеленый свет с дверного глазка – и откуда он только мог взяться?”

Девушка выглянула в окно.

– Под домом его нет, на бельевой веревке соседей, к сожалению, тоже нет, – так она постаралась спрятать тревогу за шуткой, но это ей не очень удалось.

Габриэль прикрыла настежь открытое окно. Она думала, как этот “кто-то” смог сбежать прямо у нее из-под носа? Третий этаж все-таки! Он не выпрыгнул, потому что внизу асфальт, а не лужайка с мягкой зеленой травой. Так можно сломать обе ноги. А на сломанных конечностях далеко не убежишь. Да она и не слышала, чтобы кто-то спрыгивал с ее окна. Выходит, можно было только улететь.

– Чертовщина какая-то! – пришлось выругаться ей. – Отдай то, что украла… – повторила она содержание анонимной записки. – Но что отдать? Кому?

“Теперь мне понятно, почему под тумбочкой вскрыт мой тайник. Он искал там ту вещь… но не нашел ее, чем бы это ни было. И денег с оружием, по-видимому, ему не надо, что очень странно и настораживает”.

Она прошла в свою комнату и обнаружила книгу на полу. Не “Астрономию” – на этот раз это оказалась “История”. Но что значит это слово? История – это сумма испражнений человечества, огромная и постоянно растущая в размерах куча дерьма. Сейчас мы стоим на вершине, но совсем скоро окажемся полностью погребены в этой куче усилиями грядущих поколений. Вот почему одежда ваших родителей выглядит такой смешной на старых фотографиях, если вам нужен пример. И каждый из нас тот, кому суждено быть погребенным в дерьме собственных детей и внуков.

Положив книгу на место, Габриэль взяла настольные часы и принялась накручивать их, все время думая. Когда ключик больше не стал поворачиваться – она перестала их заводить. Часы были уже так заведены, что еще один поворот, и они мелкими запчастями разлетелись бы по всей комнате.

Она стояла, улыбалась циферблату, барабанила по столу пальчиками и продолжала думать:

“Я не поддамся панике и не сдамся. Или что еще хуже – не начну искать ответы там, где их нет. Я перестану думать о проблеме и дам ей созреть. Возможности сознательного уровня исчерпаны, так что пусть поработает таинственное подсознание. А пока надо чем-то себя занять – накрутить все часы в доме”, – улыбнулась она.

Девушка вернулась на кухню с намерением положить некоторые продукты в холодильник, чтоб они не испортились. Когда она открывала белый металлический шкаф – то неприятно удивилась. На передней панели растекся чей-то здоровый густой плевок. Харкотина была темно-желтого цвета, она контрастно выделялась на светлой поверхности, и ее тяжело было не заметить.

Внутри холодильника девушка обнаружила незнакомую ей вещь, которую сама туда не вложила. Она застыла на месте, разглядывая белый бумажный прямоугольник. Это был конверт, видимо, внутри с еще одной запиской, размерами побольше предыдущей.

Ей хотелось закричать, но девушка поняла, что ее никто не услышит. Крик только насторожит того – кого? – кто находится около дома. Или внутри. Ей захотелось убежать на улицу или спрятаться у себя в комнате, чтобы там дождаться… но чего? Забыть о самом существовании этой кухни и всего-всего, но конверт словно приковал ее. Она просто не могла отвести от него глаза. Потом потянулась и осторожно, словно ловушку, приподняла его, держа перед собой на расстоянии вытянутой руки. Девушка не хотела открывать конверт, боялась его открывать, но нужно было обязательно узнать, что внутри – это могло быть важным. Она осторожно пощупала бумагу пальцами, проверяя.

Руки подрагивали. На ощупь конверт оказался неестественно мягким. Может, ей следовало эту неизвестную корреспонденцию переправить прямиком в мусорный бак? Но одним быстрым движением она вскрыла его. На достаточно большом листе бумаги, толстом и скользком, черным углем заглавными буквами было написано:

– Все невзгоды покажутся приятным сном. Я проучу тебя. Меня не проведешь. Ты украла – это все то, что мне известно, – в голос прочла девушка.

“Он написал: все то, что ему известно. Стало быть, есть то, что ему неведомо”, – решила она.

Угроза не испугала Габриэль, а скорее озадачила, потому что она не знала, в чем собственно ее обвиняют. И кто это пишет? Но ей не понравилось само слово “проучу”. Оно было похоже на глаголы “учить”, “учиться” – эти зловещие буквосочетания, за которыми девушке виделась высоко поднятая тонкая белая рука, бьющая ее, чтобы она выучила то, чего не может понять.

Внезапно она бросила листок на пол и попятилась. Надо было подольше побыть на улице. Может, вообще не следовало возвращаться домой? Девушка замерла на месте, словно в ожидании чего-то. Ее прошиб холодный пот. Ей показалось, что в квартире одновременно и жарко, и холодно, и что вокруг нее творится нечто странное, именно сейчас. Габриэль чувствовала неприятный озноб. И где-то внутри нее складывалось впечатление, что она стала героем романа про вспышку на солнце или какую-нибудь другую псевдонаучную катастрофу, погубившую человечество, осталась единственным живым человеком на всей планете и теперь обречена бродить среди прекрасно сохранившихся плодов деятельности людей и нетронутой природы. Но кроме нее есть еще кто-то…

“Жизнь – это не роман, – подумала она. – Не книга, в которой все события логически связаны и служат достижению определенных целей – прорисовке характеров персонажей, выявлению истины, достижению кульминации и развязки. В жизни все непредвиденно и неожиданно”.

За окном где-то вдалеке залаяла чья-то собака, оборвав мысли, словно перекусив зубами. Дом заполнили тени.

“А вдруг он не вышел, а где-то спрятался в доме?” – озадачилась она и полезла в выдвижной ящик за ножом для резки филе.

– Ты права, – послышалось с коридора шорох сухих губ. – Я никуда не выходил, я все время находился здесь.

“И старался прочесть твои мысли…” – подумал он, но не сказал этого.

Габриэль огляделась. Тревожный огонек опасности вовсю полыхал в ее грудях, но вдруг к нему добавился еще и вой сирены. Кухня внезапно показалась ей какой-то не такой, не обычной, что ли? Чужой, не ее кухней! Даже свет, льющийся из окна, виделся каким-то не правильным, с примесей налегающих теней и густой тьмы. Пол под ногами казался сырым и липким, подошва ботинок прилипала к нему. В кухне отдаленно пахло пряностями, травами… и отчетливо – гнилью. Ледяные пальцы страха сжали ее загривок.

Баунти О'Мрак вошел с коридора в помещение, со своим взглядом, полным каких-то грязных намеков. Он был одет в черную рясу с капюшоном – таких одеяний в живую девушке еще не приходилось видеть, разве что в фильмах. Одеяние этого человека могло иметь отношение к колдовству или сатанизму, но интуиция подсказывала ей, что за этим кроется нечто гораздо более худшее, затрагивающее такие основы и такие глубины, которых она и близко не понимает, да и вряд ли когда-то сумеет понять.

Она посмотрела на его лицо, сокрытое под навесом темной материи. Видимо, в его чертах проступало нечто такое, от чего Габриэль выронила зажатый в руке нож. В ее глазах промелькнул страх, а живот свело спазмом боли. Ужас нарастал постепенно, он охватывал всю ее концентрическими кругами, которые неумолимо сжимались.

– Габриэль, отдай мне то, что ты украла, – посоветовал он.

Его голос звучал приятно, естественно, спокойно и уверенно. Он был одновременно удивлен и не удивлен, напряжен и спокоен.

– Я не знаю о чем вы… – ответила она. – Кто вы вообще такой и что делаете в моем доме?

– Все ты знаешь, – был его ответ. – Твой тайник – почему он пуст? – вопрос прозвучал совершенно невинно, но ей показалось, что за ним кроется нечто пугающее. – Я ждал совсем иного. Скажи, где ты ее спрятала? Эта дверная ручка – она моя.

Человек в черном одеянии подошел к ней ближе и поднял нож для резки филе, который она выронила, даже не заметив этого.

– Говори, где она? – повысил он голос.

– Да что вы от меня хотите?

Она думала, что прокричала это, но на самом деле лишь устало прошептала, словно пробормотала во сне.

– Ты врешь, и я знаю это. Ты не увильнешь от ответа. Я слишком долго ищу, для меня завтра сегодня стало вчера. Но я все равно добьюсь своего… чего бы мне это ни стоило. Люди – бесконечно податливый материал…

“Почему у нее нет мыслей о ручке, – озадачился он. – Она думает о хлебе, который купила, о моей дивной одежде и я ли это плюнул на дверку ее холодильника, но о ручке – абсолютно ничего. Что за барьер она придумала?”

Мужчина взял безвольную левую руку девушки и порезал ее вдоль острым лезвием ножа. Резкая боль обожгла конечность, словно ее окунули в кипяток. На ее лице промелькнула целая гамма чувств – от гнева и обиды до почему-то спокойного равнодушия. Но Габриэль не сдвинулась с места и не издала ни звука, только слеза скатилась с ее глаза. Красные капли громкими ударами упали на натянутый по полу линолеум. Тут же резкий запах крови ударил ей в нос. Она хотела что-то сделать, что-то предпринять против такого неравного нападения, но не могла. Застыла, как статуя. Все потуги оказались тщетными. Этот необычный соперник каким-то образом сковал ее всю, даже не давая шанса попытаться обороняться или хотя бы просто убежать. Он оказался намного сильнее и опаснее предыдущего – Дуфингальда Бремора. А она-то думала, что хуже уже и быть не может. Но хуже всегда может быть.

Вдруг Баунти О'Мрак скривился и сам почувствовал дискомфортные ощущения на своей левой руке, вдоль середины ладони. Он хотел еще что-то сказать. Может, окончательно надавить на нее и выдавить ответ на вопрос, которого у нее не было. Но мужчина замешкался и как-то нерешительно отступил на шаг.

– Тебе лучше отдать эту чертову дверную ручку, иначе в следующий раз вместо руки может оказаться твое лицо. Я скоро приду.

Порыв ветра настежь открыл прикрытое окно.

– Я скоро приду, скоро приду, скоро приду… – шептал он себе под нос.

Баунти О'Мрак повторял это, как люди на митингах вторят один и тот же лозунг. Так они выражают свой гнев, свое негодование, повторяя одно и то же, словно стараясь поддерживать ярость на должном уровне. Так было и у него.

Он развернулся к девушке спиной, взошел на подоконник и вышел в окно. Не выпрыгнул, а именно вышел, словно пассажир, сошедший с поезда на перрон или как человек, переступивший порог в продуктовом магазине. Но на счет того, что это был человек – у Габриэль зародилось глубокое сомнение.

Она никогда толком не могла понять, что такое вздох облегчения, хотя неоднократно встречала это выражение в художественной литературе. Но сейчас девушка испустила именно вздох облегчения – выпустила воздух из легких, потому что забыла дышать, еще минуту тому назад готовившись к самому худшему. Сразу после этих мыслей прозвенел звонок в дверь.


Конец фрагмента.



Михаил Гранд.


#463 Михаил Гранд. "Обратный Отсчет"

Отправлено Михаил Гранд на 13 Март 2014 - 09:32

Михаил Гранд


Обратный Отсчет




Строфа (1)


Темнело, вокруг стояла тишина. Нет, не совсем тишина. Подул ветер, отовсюду послышался скрип сухих деревьев и веток. Где-то наверху начал протяжно каркать ворон. А ко всему этому добавился мерный гул приближающихся шагов. Стук каблуков тонул в шорохе листьев. За невнятным силуэтом послушно следовала человеческая тень, бесшумно скользя по мертвой траве. Это шла девушка, ее имя Габриэль. На мгновение она остановилась, задумалась, как скоротечно время, как быстро оно проносится мимо. Иногда кажется, что слишком быстро.

“А когда все заканчивается… – подумала она и взглянула на три недавно вырытых ямы; молчаливые могилы терпеливо ждали, когда их наконец-то заполнят. – Смерть приводит всех к наименьшему общему знаменателю”, – закончила мысль Габриэль и подошла к могиле своего парня… теперь уже бывшего парня.

Девушка положила на плиту два свинцово-серых цветка. Помедлив, зажгла спичку и аккуратно поднесла язычок пламени к свече в лампадке, дабы символически согреть и упокоить душу все еще любимого.

Погода на кладбище в предвечернее время стояла тусклой и холодной. Под ногами клубился белый туман, от этого загадочного природного явления земля приобретала вид, будто по ней тянули свадебный саван. Выше по склону холма, куда белесая дымка не могла добраться или где уже понемногу рассеивалась, можно было увидеть, как ветер гонит шуршащие волны сухих листьев. Они утратили всю яркость красок; осталась лишь ржавчина ноября. Над головой нависало пасмурное небо. Собиралось на дождь, но воды могло хватить и на целый ливень.

Габриэль глубоко вдохнула прохладный воздух и выдохнула мрачное облако пара. Вздохнула протяжно, с печальным звуком, словно ветер, ноющий в пустом склепе и призывающий свежего “жильца”. По бледному, как мел, лицу покатились блестящие слезы, оставив на щеках мокрые полоски. Соленые капли аккуратно собрались на подбородке и двумя точками упали на черное пальто, оставив на нем крупное пятно горя.

Некоторые покойники даже после смерти не успокаиваются. Их кости взывают из земли! Но что же тогда говорить о живых? Сейчас у девушки горело только одно место: сердце, словно его разрезали, набили горячими углями и снова зашили.

Надгробие любимого уже подавно обросло темно-зеленым мхом и лишайником, частично погребая под собой дату его рождения и смерти, а также черточку между ними, такую же краткую, как и человеческая жизнь. В больной памяти Габриэль этот день навсегда запечатлелся, как снимок фотоаппаратом. И стал так называемым клеймом, подобно ожогу на лице младенца.

Фото… люди делают их на документы, стараются с их помощью увековечить радостные или просто важные для них моменты. Но никто, никогда не узнает, какому именно фото выпадет печальная участь “красоваться” на клепсидре или могильной плите. Вот так старый портрет Кенни, нарисованный ко дню его совершеннолетия, а сейчас дублированный и выскобленный на пласте дорогого мрамора, уставился на девушку непонимающими глазами, точно две дырки, прожженные в грязной бумаге.

Изображение напомнило о последних мгновениях, проведенных парой вместе. Девушка вспоминала их, ее губы легко подрагивали, на сердце чувствовалась тяжесть, а выражение лица приобретало вид, как у далеко не счастливого, опечаленного тяжким горем человека…

* * *


Возлюбленный Габриэль, ныне, к сожалению, покойный, был из тех ребят, которые начинают терять волосы на третьем десятке, а к сорока пяти годам сияют лысиной во всю голову. Но этой крайности он избежал, умерев в девятнадцать лет от рук маньяка-убийцы.

В тот день, теплый летний день раннего июня 2007-го года им было вместе как никогда хорошо, и больше в этом мире их ничего не интересовало. Парочка возвращалась с вечерней прогулки. Кенни провожал Габриэль домой, никак не ожидая, что в последний раз. Их путь пролегал через темный парк, а также через мост, возвышающийся над железнодорожными путями.

В воздухе висело слишком много напряжения. Казалось, что его можно было лепить, как глину. Но молодая пара не обращала внимания на кратковременные, неприятные ощущения подобного рода. Они просто и ясно объясняли их возникновение – все это из-за обычного страха, вызванного нелепыми предупреждениями родителей: “Будьте предельно осторожны. После заката страшный маньяк-убийца ходит по улицам и убивает всех своим молотом…” Настоящее имя ненормального преступника было неизвестным, но следователи подозревали, что он – некий Дуфингальд Бремор.

Тогда Габриэль размышляла: “Неужели такое может случиться и с нами?” – ответ на ее наивный вопрос был таков: “Конечно же, может! И вероятней всего обязательно произойдет!”

Когда они подошли к основанию моста, к девушке снова вернулось какое-то тяжелое предчувствие, но не успело оно окрепнуть, как она услышала странные звуки, доносящиеся с самой верхушки моста. Это не своим голосом, глотая слезы, орала маленькая девочка. На вид ей было около десяти лет от роду. Возле нее возвышался коротко стриженый мужчина с большими залысинами надо лбом в желто-коричневых пятнах. Он был высокий и сутулился, совсем как Квазимодо в пьесе, которую недавно показывали в театре. Не исключено, что это и был тот самый актер. И сейчас, со своей малолетней ассистенткой, он проводил репетицию новой сцены к завтрашней премьере.

Под мешковатой курткой виднелась спецовка строителя, которая выглядела изрядно поношенной и сидела на нем так, как может сидеть только очень привычная одежда. Ноги были обуты в стоптанные рабочие ботинки из резины и шерсти, словно на зиму валенки в калошах. Левой рукой он крепко держал зареванную девушку за шею, буквально целиком обхватив ее, а правой наносил неумолимые удары молотом по спине беззащитного ребенка. Просто удивительно, как она еще могла так хорошо держаться? Откуда находила силы кричать о помощи?

Габриэль почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки, как тяжесть внизу живота не дает ей пошевелиться.

“Холодная рука в моей руке…” – пронеслась мысль в ее напуганном уме.

Внезапно державшиеся вместе руки парня и девушки разомкнулись… разомкнулись навсегда. И Кенни, не совсем даже понимая, что делает и зачем, рванул к месту происшествия, образно выражаясь, в объятия смерти.

– Остановись! – приказала ему девушка. – Кенни, стой!

Но он слышал только душераздирающий крик боли и отчаяния, потерявшего надежду на спасение ребенка.

“Однозначно, лучше живой трус, чем мертвый герой!” – логично подумала она и еще раз попыталась его остановить:

– Кенни, стой! Стой, тебе говорят… – последние слова вырвались, будто плевок, и Габриэль, спотыкаясь, начала бежать за ним.

Мужчина услышал крик Габриэль и вынужден был прервать свое не слишком-то благородное занятие. Его голова высунулась из высокого ворота старого коричневого свитера, словно голова любопытной черепахи. И устремила взгляд на двоих бегущих подростков, осмелившихся помешать, сорвать столь экзотическую, но уже ставшую привычной в здешних краях “репетицию”.

Глаза психопата были водянистыми и сощуренными. Габриэль на мгновение остановилась, глубоко пораженная жесткостью, которую почувствовала в них – как осколок стекла в мармеладе, а потом дальше продолжила бежать. Уголки его рта дергались. Он издал звук, чем-то похожий на смех. Девушке этот смех показался таким же естественным, как деревянная нога. Потом Дуфингальд Бремор угрожающе занес над головой молот и нанес последний удар по ребенку, угодив в верхнюю часть хребта. Отчетливо послышался хруст ломающихся костей, и бедная девочка замертво упала на мостовую.

Почти в тот же миг к нему подбежал парень Габриэль, и намертво вцепился в рыхлое лицо убийцы обеими руками. Психопат крепко зажмурил глаза, но это не помешало колючему ногтю большого пальца Кенни. Он без особых усилий вспорол веко левого глаза противника и выдавил глазное яблоко с омерзительным треском, которое тут же выплеснулось кроваво-желтым сгустком на асфальт. Но горбатый громила, словно ничего и не почувствовал. Он лишь недоумевая, оттолкнул малолетнего героя и саданул его молотом прямиком в лоб, а потом мощным ударом ноги под живот столкнул через ограждение моста.

Девушка остановилась, как вкопанная. Она смотрела, как Кенни падает с высоты трехэтажного здания и кричит. Его голос сжимался, спадал, будто воздушный шарик, который надули и пустили летать по комнате. Когда он упал на рельсы, крик сделался невыносимо ужасным и громким, заглушив хруст ломающихся ног, а через мгновение полностью утих. Кажется, парень всего лишь потерял сознание и все еще оставался жив.

Дуфингальд Бремор, удовлетворенный набранным за сегодня счетом и маленькой перспективой впереди, начал медленно надвигаться на беззащитную Габриэль, то и дело, зловеще вымахивая из стороны в сторону своим ужасным молотом, описывая не сулящие ничего хорошего дуги. Но вдруг, разрезая ночную тишину, прогремел выстрел. Пальцы маньяка ослабели, разжались, и он выронил оружие. Девушка даже не заметила, как на середину моста въехал микроавтобус с эмблемой спецподразделения на каждом боку. Понятное дело, в итоге убийце помешали осуществить еще одно так называемое “пополнение счета”.

Что было дальше в эту ночь, Габриэль помнила очень смутно, так как после того, когда она увидела спецназовцев, ее взгляд намертво приковал к себе Кенни. Пока отряд специального назначения щедро раздавал пинки горбатому мужчине, а потом его обмякшее, но пока живое тело запихивали в кузов новоприбывшего грузовика с клеткой – Габриэль молча стояла у перил, на том же месте, где остановилась. И продолжала смотреть на своего полумертвого возлюбленного, лежавшего поперек железной дороги.

Спустя неопределенный промежуток времени к ней подошел полковник спецназа.

– Послушайте, девушка, – обратился к ней высокий мужчина в форме. – Вы должны быть счастливы, что после такой стычки остались в живых.

Обнадежив ее, он помедлил, а потом тихо добавил:

– Чего никак не скажешь о вашей подруге – она полностью мертва.

Но Габриэль не ответила. Казалось, она попросту ничего не слышит. На ее лице застыло отсутствующее безучастное выражение, как будто ей было уже все равно, что с ней дальше произойдет. Девушка продолжала все также неподвижно стоять и молчать. К сожалению, после услышанных слов облегчения или душевного спокойствия она не испытывала. Наоборот, в ее глазах появились капельки слез. Тогда мужчина почувствовал во взгляде пострадавшей что-то неладное. Он осмотрелся, и наконец-то ему удалось заметить Кенни. Тело парня сотрясали судороги, а кровь яростно хлестала из открытых ран на ногах. Кажется, он все еще оставался с ними.

– Внизу пострадавший! – заорал полковник командирским басом и указал пальцем на нескольких ребят в масках. – Ей вы, быстро туда! – приказал он.

Но не успели спецназовцы сориентироваться, по какому поводу новая тревога, как внезапно тьму разрезал пронзительный и резкий гудок. Со стороны леса, в направлении города, двигался зловеще широкий и длинный состав локомотивов товарного поезда, доверху заполненных тяжело добытым черным углем. Вдруг парень Габриэль пришел в себя, и появилась крошечная искорка надежды. Но он не мог подняться, да что там – он даже не мог пошевелиться. Похоже, что при падении он не только поломал себе обе ноги, но еще и серьезно повредил позвоночник.

“Ту-у-у-у-ууу!” – товарняк еще раз подал сигнал, прося освободить железнодорожные пути и начал резко тормозить.

Очередной гудок поезда и гул тормозов окончательно вывели всех из оцепенения – но было уже поздно. Вагоны неслись слишком быстро. Вот девушка и полковник смотрят на еле подвижное тело, а вот оно уже сокрылось под тяжелой железной гусеницей с множеством круглых ножек из закаленной стали. Колеса разделали тело на несколько крупных частей, словно небрежный, неумелый Казахстанский мясник Рафик. После увиденного Габриэль закачалась, как почти спиленное дерево, и упала на асфальт…

* * *


С тех пор прошло уже немало времени – целых четыре с лишним года. Но Габриэль почему-то до сих пор четко помнила фрагмент протокола, насмешливо гласивший: “Оторванную голову Кенни с открытым ртом и пятном вороньего помета, залепившим глаз, нашли в грязной канаве в пяти метрах от места столкновения”. А также ей запомнились последние слова этого жуткого человека. Когда его садили в клетку, он видел и отметил Габриэль точно так же, как загибают край книжной страницы, чтобы потом вернуться к ней. Тогда он сказал: “Обещаю, я до тебя еще доберусь!” Вполне возможно, что это была всего лишь слуховая галлюцинация, иллюзия, вызванная на почве полнейшего шока. Но быть в этом точно уверенной девушка не могла.

На постамент из мрамора, под которым глубоко-глубоко в сырой земле лежал молодой парень, пусть упокоится его душа, приземлился огромных размеров ворон.

– Каррр! – протяжно подсказала птица, взмахивая черными крыльями.

К этому моменту щеки у Габриэль почти полиловели, по лбу пошли жуткие красные пятна, будто клейма, а прямо между глаз быстро пульсировала вздувшаяся вена. На мгновение ее дыхание перехватило, словно невидимым ошейником, а с нижнего века скатилась слеза, незаметно сползая вниз по гладкой щеке.

– Нет! – прохрипела она. – Это я до тебя доберусь.

В лунном свете безжалостно блеснуло острое лезвие кинжала, который она вытащила из кожаного чехла, и сейчас крепко держала в левой руке. Подул пронзительный ветер, навевая новые воспоминания о далеком прошлом. Некоторые воспоминания как смоляное чучело – к ним прилипаешь. Пальцы Габриэль еще сильнее стиснули костяную рукоятку кинжала, и она повторила вышесказанное, но уже на тон выше и более уверенно:

– Это я до тебя доберусь!

В заплаканных глазах девушки появился нездоровый блеск. Почти такой же, как и на ее оружии “Долга”. Люди правду говорят: “Месть – это блюдо, которое принято подавать холодным” И это чистая правда – вкусней всего оно делается лишь только тогда, когда хорошенько остынет. Девушка уверенно кивнула. Этот жест имел непосредственное отношение к делу. Для нее наступило то самое долгожданное время мести… время кровавой мести!

Почуяв приближение Габриэль, кладбищенские собаки подали голос. Но их хозяйка – бабушка Христина, казалось, ничего и не услышала; ни проходящей поодаль девушки, ни даже своих псов. Что-то ей сегодня было грустно. Монотонная работа целиком поглотила ее. Плавные движения метлой издавали шуршащие звуки. Опавшие листья собирались в кучу. Потом она сожжет их и уйдет домой, но это будет потом. Сейчас бабушка Христина нашептывала себе слова песни:

На ветвях возле могилы,
Все также пусто и уныло.
Сквозь лапник выйду в бор густой,
Где виделась в последний раз с тобой.
Укутал вечер бархатным платком,
Путь мой извилистый в краю лесном.
И черный лес стоит в затишье…
Больно мне, больно!
…и пения птиц не слышно.
Без тебя сама я не своя. Без тебя…
Все наедине с собой, вне себя.
Без тебя часы считаю, а с тобой,
Все секунды замирают. И покой…


Большая луна, напоминавшая серебреную монету, плыла между грудами облаков. Ветер гнал их по темной воздушной реке, будто позолоченные шлюпки. Лунный свет отражался в окнах зданий, делая их похожими на потухшие неприятные глаза. Вдали над городской площадью куранты начали вызванивать десять часов вечера.

Как только девушка миновала “Куры гриль”, или же, кому больше нравится – “Куры гниль”, раздался оглушительный раскат грома. Во рту у нее пересохло, глаза походили на горячие мраморные шарики. Вдоль позвоночника пробежал холодок, и казалось, угнездился в животе, вызывая легкий озноб. Она поежилась от холода, вытащила пачку сигарет, надеясь, что эти гробовые гвозди, эта коробочка, наполненная раковыми палочками, сумеет ее согреть.

“Если можно было бы вернуть былое время вспять…” – размышляла Габриэль, затягиваясь во все легкие табачным дымом и выпуская серые облака угарного газа.

Но желания – это на одной чаше весов, а говно – на другой! И не всегда первой удается перевесить вторую.

Старый пес ненормальной соседки бабки Клавы лаял и, наверное, по-прежнему мог укусить за ногу подошедшего к нему маленького ребенка. Он лаял и лаял, словно ставя крест на этой и на всех человеческих надеждах. Перед домом девушка в последний раз затянулась, глубоко затянулась и, еле заметно кашлянув, выбросила сигарету. Окурок упал на бетонную дорожку и рассыпался искрами.

Раскачивая ключ на цепочке, Габриэль глядела, как тот описывает круг за кругом, прям как когда-то этот ужасный молот. Спустя несколько мгновений девушка прервалась и сунула ключ в замок. Тот скользнул свободно, без запинки, будто все время хотел туда попасть. Когда она вошла в квартиру, под ее ногой что-то хрустнуло, как будто она наступила на лужу, покрытую тонкой корочкой льда. Девушка замерла, сделала еще один шаг – в ответ послышался скрип. Оказалась, что это всего лишь высохшая половица.

Она аккуратно зашагала дальше, за дубовым шкафом попыталась на ощупь найти рубильник, включающий и выключающий свет. Но как только на него нажала – лампочка зажглась и сразу потухла. В то же мгновение желтые огоньки потухли и в соседних домах. Должно быть, у электросети наметилась очередная экономия, а может это взорвалась трансформаторная будка на углу улицы, и во всем районе в очередной раз сгорела вся проводка.

Ветер швырял в стекла третьего этажа капли дождя. В необжитой квартире было холодно, слишком холодно, почти как в морге. Или, как рука Кенни перед его смертью.

“Холодная рука в моей руке”, – подумала девушка и зажгла спичку.

Она открыла шкаф, но ничего полезного в нем обнаружить не смогла, кроме паутины и пластмассовой ноги от одной из старых кукол; эта оторванная конечность забилась в дальний угол, напоминая единственного уцелевшего щенка, который знает, что его братьев и сестер уже отловили и утопили в ведре. Нога терпеливо валялась здесь, бог знает сколько времени, в ожидании того, пока ее кто-то не найдет. Здесь только не хватало головы манекена с пустыми глазами, которые обычно заставляют детей тут же отвести взгляд. Тогда получилось бы идеальное зрелище для людей, страдающих гленофобией.

– Твою мать! – выругалась Габриэль и ударила по двери ладонью, тем самым захлопнув ее.

На верху дубового гроба для человеческих вещей девушка нашла нужный для нее предмет – бабушкин светильник. Зажгла в нем две свечи и уселась за письменный столик, расположенный возле ее старой кровати. Чиркнула спичкой, что аж раздался треск. Закурила сигарету. Посмотрела на огонь свеч сквозь дым, сощурив глаза. Этот металлический аксессуар, поддерживающий две восковые палочки, навеял новые воспоминания…

После похорон Кенни, в свои 18 лет, девушка перестала учиться. Вернее, перевелась на заочную форму обучения в университете. По требовательным наставлениям психолога, дабы еще больше не усложнить сложившуюся ситуацию, отвлеклась от будничной жизни. За счет родителей уехала в горы и на неопределенный термин поселилась в пансионате со странным названием “Заколоть” с ударением на первый слог, чтобы пройти там эффективный и длительный курс реабилитации.

Прошел год, два, три, начал идти четвертый. Ее легкая надломленная психика помаленьку оправлялась, затвердевала и приходила в порядок после тяжелой травмы. Занимательные прогулки по горным тропам и наблюдения за красивыми пейзажами сосновых лесов помогали отвлечься. Свежий воздух улучшал дыхательные процессы, она становилась все более спокойной, сдержанной. Вкусная, полезная еда поддерживала хороший уровень ее физического здоровья. А так необходимые удобства и приятный контингент только способствовали улучшениям больной психики.

Все шло практически хорошо, если только не брать во внимание то, что девушка всегда закрывала свой номер на все замки, плотно запирала окна и занавески, чтобы не видеть того, кто мог за ними оказаться. Хотя, кто за ними мог оказаться? Ведь номер Габриэль находился на втором этаже. А еще она прислушивалась к шагам по коридору, нервно осматривалась в столовой и библиотеке. Постоянно проверяла, не прячется ли кто в шкафу, под диваном или в душевой кабинке. В пяти словах: почти все время была начеку.

Осторожность – это не плохая вещь, но лишь до тех пределов, пока она не превращается в навязчивую идею, и ты не начинаешь сходить с ума. Получалось так, что одно излечивалось, другое же – калечилось. Психическое расстройство превращалось в устойчивую паранойю. Кроме всего прочего ее мучили кошмары, напоминающие о смерти любимого человека. Они не покидали ее сны ни на одну ночь. А израненную душу по-прежнему, как и четыре года тому назад тревожило странное чувство, что этой ужасной истории еще нет конца. И неизвестно, будет ли?

Вот так Габриэль тяжко переживала утрату Кенни, но еще больше она боялась! Боялась, что Дуфингальд Бремор найдет ее здесь, и тогда… но длилось это лишь до того дня, пока она не встретила Азулу.

– Эх… – вздохнула она и перевела взгляд на лезвие кинжала “Долга” в левой руке. – Сколько же я здесь не была? Мне кажется, после похорон Кенни ни разу…

Непонятного рода шум вывел ее из далеких воспоминаний. Это настенные часы упали на пол и остановились навсегда. Но нечего тут огорчаться – даже остановившиеся часы два раза в день показывают точное время. Спустя полчаса Габриэль легла спать. Лунный свет падал на ее грудь, разделенную начетверо тенью оконной рамы. Под дыханием ветерка занавеска колебалась туда-сюда, туда-сюда, словно мрачное знамя. А в пепельнице дотлевала очередная сигарета. Теперь от нее оставался только малюсенький окурок и горка серого пепла.


Конец фрагмента.



Михаил Гранд.

04 Августа 2011 года.



#460 Михаил Гранд. "Помощь Извне"

Отправлено Михаил Гранд на 13 Март 2014 - 09:12

Михаил Гранд


Помощь Извне




Строфа (I)



Mutato nomine de te fabula narratur… 1)


Сквозь грязное стекло пробивались солнечные лучи. В тусклом свете кружились клубы застарелой пыли. Комнатное пространство зависло в могильной тишине. Тишине тяжелой, влажной и липкой. Лишь монотонное гудение, доносящееся из кухни, нарушало уютный покой.

После восьмичасового сна парень рефлекторно проснулся. Когда-то у него был энурез, но с тех пор, как он излечился в одной “конторе”, прошло уже почти пять лет. Сейчас же он опять обмочился, кровать под ним была обильно мокрой и теплой, и это почему-то его слегка успокаивало.

– Странно-странно, куда могла уйти мама, да еще в такую рань? – спросил он себя и пошел на назойливый звук.

Парня в черных тапочках и желтым пятном на пижаме зовут Джерри Томбстон, ему 20 лет от роду. По пути на кухню он завернул в туалет справить малую нужду. В такой спокойной обстановке, да еще после сна звук казался оглушительным. Это вибрировал магнит, присоединенный к холодильнику “Донбасс”. Под ним висела записка:


Завтрак на столе,
накрыт газетой.
Чай кончился…



Дальнейшее содержание послания обрывалось так же внезапно, как и бумага, на которой оно было написано.

– Что ж, поем без чая, – сказал парень к пустой кухне и сел за стол.

Вдруг выражение болезненного отвращения перекосило Джеррино лицо. В разбитом окне он обнаружил тело изувеченного ворона (причем, без головы). Оно застряло там, и

_____________

1) Если изменить имя, – то история эта рассказывается о тебе… (лат.)



пока умирая, пыталось выбраться, заляпало все стекла птичьей кровью. На столе, словно конфеты под елкой, были небрежно разбросаны насекомые. Все полумертвы, лежали на спине и конвульсивно подергивали лапками.

“Неужели Марго снова обрызгивала квартиру дихлофосом?” – подумал Джерри.

Приподняв газету, он увидел как таракан, размером со спичечный коробок, сидит возле его еды и чистит свои длинные усы. Заметив приближение руки, паразит мигом уполз, и кулак, со стуком, от которого по всему дому разнеслось мертвое эхо, опустился на дубовый стол, как на крышку гроба.

Нервным движением Джерри отер лоб. В замешательстве взял, как ему казалось бутерброд с ветчиной и сыром. Жадно затолкал пищу в рот и начал жевать. Хлеб хрустел под зубами, как вороний клюв. А может это вороний клюв хрустел, как сухарики. Покончив с трапезой, он произнес:

– Спасибо, все было изумительно вкусно.

Эти слова никому не адресовались. Они прозвучали настолько безразлично спокойным, будничным тоном (хоть кол на голове теши), что можно подумать, будто у него легкое помутнение в рассудке. Или, что тоже нельзя исключать, парень впал в некий гипнотический транс. Но, как бы там ни было, он взял записку с холодильника, и одетый в пижаму и тапочки пошел в магазин “Теремок”, где по статуту продавцы выходили на работу в забавных костюмах бурых медведей.

На улице стояло начало августа. Мир казался беззаботным и приятным; небо синее, местами покрыто клубами беловато-серого дыма, день ясный и чистый, как звук колокола. А легкий ветерок, проходя через его волосы, словно подтверждал все это.

Задуманный ни о чем, на своей волне, Джерри медленно шагал в продуктовый магазин. В теплом воздухе проплывал необычный, густой запах. Он казался материальным – гнилой и едкий, чем-то похожий на затхлую плесень. Приняв полную грудь этого удушливого газа, у него все вдавилось в груди, как под прессом. Сердце забилось в горле, и он задышал, как грузовик, поднимающийся в гору на малой скорости. Джерри торопливо зашагал и начал с мрачной решительностью переминать записку в руках, думая, что это список продуктов, который мама попросила его купить. Казалось, парень был целиком поглощен разглаживанием бумажки, но внезапно он поднял ее к самым глазам, словно молитвенник, и забубнил себе под нос:

– Завтрак на столе, накрыт газетой. Чай кончился… О, нет! Не может этого быть! Чай кончился, чай кончился… О, нет!

На траве между тротуаром и проезжей частью валялся перевернутый трехколесный велосипед. Одно из колес еще лениво вращалось, но когда он посмотрел на него, оно остановилось. Вдруг из ниоткуда в голову парня заплыл туман, черный дым, в котором то и дело вспыхивали искры, и надежно там сгустился. Его глаза неестественно блеснули, как у сумасшедшего, и в один миг что-то в них потухло. Так гаснет свеча на чьей-то могиле, захлебываясь в собственном парафине. Джерри сделалось плохо. Улица проплыла перед глазами, словно ландшафт за окном бегущего поезда. Пройдя по инерции еще несколько шагов, он рухнул на заасфальтированный тротуар, как мешок костей.


Строфа (II)


Загадочное место – это первое, что пришло Джерри на ум, когда он увидел, где находится. Тусклый свет, идущий отовсюду, освещал стены из земли и досок. Этот свет не был похожим на электрический; он оказался слишком желтым и слишком слабым. Скорее, как у керосиновой лампы. По всему периметру помещения в пол и потолок упирались деревянные опоры, прям как в шахтах (которые того и гляди – сломаются). Под ногами пол был выложен ровной кладкой красного кирпича, затянутым сине-серым мхом и лишайником, как поверхность надгробий. А в центре зала располагалось маленькое отверстие, формой своей напоминающее канализационный люк. Свет, льющийся из него, манил парня внутрь. И тихий, непринужденный шепот взывал его подойти. Можно было разобрать два слова: “Благие намерения”.

– Благие намерения, – засмеялся он. – Слыхали мы о таком. Говорят, ими дорога в ад вымощена. Как я вообще мог очутиться в таком месте? Не видно ни входа, ни выхода, только круглая дырка в полу, с которой доносится причудливое бормотание. Это же безумие! Полная чушь! Я ведь сплю, – пытался утешить себя Джерри. – Верно?

Вдруг он стал сознавать, что все еще держит ту самую записку и отбросил ее.

– Подойди ближе! – раздался упрямый голос из отверстия.

Внезапно в его воображении промелькнул образ волка, одетого в костюм бабушки и говорящего Красной Шапочке: “Это чтобы лучше видеть тебя, милая. Пожалуйста, подойди немного поближе…”

– Кто там? – закричал он, подавшись назад.

Ответа не последовало.

“Идти, или оставаться на месте? Оставаться на месте или идти?” – пытался принять решение юноша.

Он постоял там еще немного, важно бросив длинную тень от тусклого освещения. И спустя минуту размышлений, любопытство взяло верх над страхом перед неизвестностью. Осторожно, словно по только что вымытому полу, он начал медленно подходить к крышке люка. В его движениях не было свободы, он крался, как крадутся воры, чтобы никем не быть замеченными. Наконец осознав всю серьезность ситуации, парень почувствовал себя испуганным ребенком, приближающимся к отрытой могиле, которого что-то насильно заставляет продолжать идти.

– Что это за чертовщина? – озадаченно спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, и посмотрел вниз.

Внутренняя кирпичная поверхность была покрыта чем-то, о чем он и думать не хотел. На стене висел ряд ступенек, ведущих неведомо как далеко. Но на глубине примерно в десять метров, парень увидел свое отражение.

“Это похоже на колодец с лестницей”, – подумал он и почувствовал что-то зловещее в этом месте.

– Спускайся вниз, – дружелюбно предложил таинственный голос, отдаваясь эхом по кирпичным стенам колодца.

– Ну, хорошо, хорошо, – послушно ответил Джерри, словно был под гипнозом. – Но что дальше? Если там мокро, то говорю сразу – нырять я не собираюсь.

Ответа не последовало.

Стальная лестница поскрипывала под весом тела. Казалось, что его сердце наполняется ледяной водой, возможно, такой же, как и внизу. Пройдя, как он рассчитывал, четверть пути, вместо очередной ступеньки или воды его нога наткнулась на твердую поверхность. Но не тут-то было – твердый материал оказался обманчивым, и как только обе ноги разместились на “твердой поверхности”, она прогнулась, словно педаль газа в машине. После чего сразу же кашляющим лаем грянул гром, взрывной звук, треск наподобие фейерверка, и люк над его головой с протестующим визгом закрылся.

“Ты в ловушке”, – услужливо сообщил ему ледяной, отвратительный голос, зазвучавший в его собственной голове.

Похоже, теперь Джерри придется остаток своих дней провести вот в этой западне, в этой вертикальной могиле. Дала о себе знать и клаустрофобия. Она нашептывала что-то свое в его уши – голосом грубым, как наждак. Теперешнее положение Джерри мысленно перенесло его в прошлое… он смог представить себе предсмертный вопль родной сестры Патриции, лужу крови вокруг ее головы и, не выдержав напряжения, вызванного старыми воспоминаний, зажмурился!

Она родилась в смирительной рубашке (плюс с заячьей губой и волчьей пастью), и росла довольно нервным ребенком. Но смогла прожить только 9 жалких годиков. В рядах живых граждан ее нету уже 7 лет. Мертвая сейчас и навсегда, лежит в маленьком ящичке. Почти так же, как сейчас ее брат, окутана сплошной мглой, в заточении. Ей уже никогда не узреть дневного света. Больше ее маленькое тельце не вырастит… ну, может только в могиле.

Когда сестру хоронили, ей не сложили руки на груди, как полагается, потому что для этого нужно иметь две руки. Вместо глаз ей положили две серебряные монетки. Левого глаза она лишилась еще в детстве, когда ей было три года. В те далекие времена их мать была “слишком занятой”. Весь день сидела дома, только ей и дел было, что болтать с почтальоном, да следить, чтобы ребенок в печку не залез…

Вот так однажды, пока мама отошла на кухню принести для дочери бутылочку с молоком, на детскую коляску спикировал огромных размеров ворон и, чувствуя легкую добычу, начал клевать ребенка. Чудовищно большой клюв то открывался, то закрывался, показывая красный язык, бархатный, как подушечка в гробу (кстати, Патриции мы положили под голову такую же – пушистую, с красного бархата). Когда мама прибежала на крики ребенка, она увидела, как желтая и липкая пена скатывается с клюва и разливается обильным потоком по лицу дочери, перемешиваясь со свежей кровью и детской слюной. Птица улетела, но в качестве трофея забрала с собой глаз младенца.

Перед смертью сестры мама ей часто задавала странный вопрос: “Патриция, тебя когда-нибудь папа трогал там, где не следовало бы?” – на что она молчала, а потом начинала горько рыдать. В итоге вопрос разъяснился. На опушке пригородной лесополосы их нашел старый грибник. Сначала ему показалось, что это синий булыжник, но потом он увидел глазницы, черные, как уголья. От лица почти ничего не осталось – его изувечили ножом. Тело выглядело еще хуже. Внутренности были выпотрошены и разбросаны вокруг. Разрезы начинались ниже пупка и кончались на горле. Доделали работу дикие звери, обглодав то, что осталось… и, оторвав левую руку по плечо, да так ровно, словно ее недавно ампутировали.

Отца постигла не лучшая участь. Его нашли в двадцати шагах от дочери. Уходя с места преступления, он попал в медвежий капкан, лежавший возле осиного гнезда. К тому же неподалеку стоял муравейник, так что опознать его труп смогли только по кривым зубам.

Джерри ни минуты не сомневался, что его сестра взывала к Господину Творцу, пока их родной отец насиловал ее и убивал. Взывала если не голосом, то в сердце своем. А ответом ей была просьба подождать, пока не освободится линия, временно занятая из-за большого объема поступающих просьб. Вот она и ждала, пока не умерла.

Сексуальные домогательства, изнасилования между родственниками и убийства вообще – это крайне ужасные преступления. Зачастую люди отворачиваются от семей, в которых произошло такое несчастье. Игнорируют их и всячески осуждают…

Что-то щелкнуло наверху. До парня донесся звук, будто в непосредственной близости работал мотоцикл на холостых оборотах. От этого монотонного, в сложившейся ситуации – мертвящего звука сводило челюсти. Но внезапно все смолкло. Затем раздался звук тоньше, чем скрежет, как будто что-то проржавевшее, закрытое долгое время снова задвигалось, но с большим сопротивлением. Крышка люка открылась. А секундой позже мягкий ветерок пробрался в волосы парня, нежно перебирая их. Его сердце затолкалось слишком быстро, и он осознал, что пытается задержать дыхание… но зачем?

– Полезай наверх, – прогромыхал безликий голос. – Быстро!

С ошеломляющей внезапностью он проделал, как ему казалось обратный путь, но очутился уже в совершенно ином помещении. По сравнению с предыдущим залом очень маленьким и находился там уже не один. Перед ним стояла некая черная масса. Nomen nescio. Она набухала, как какой-то невообразимый нарыв полный слизи и гноя, медленно пульсировала вверх-вниз и принимала человеческую сущность. Одна рука чудовища повернулась и показалась ладонь, на которой сгладились все линии – рука идиота, рука манекена в универсальном магазине. Ни линии жизни, ни линии любви. Глаза белые, как первый чистый снег нашли глаза парня и уставились, будто запоминая. Губы были сжаты в тонкую упрямую линию. Потом оно заговорило:

– Слушай и внемли, я – Безымянный, – оно не просто говорило, оно вещало, как проповедник.

“Безымянный? – подумал Джерри. – Как палец на руке, что ли?”

– У меня благие намерения! – обещало оно.

Именно таким голосом когда-то успокаивал его доктор, открывая стерилизатор. Тогда Джерри чувствовал острый запах спирта. Это был запах уколов и запах лжи. И то и другое сводилось к одному – если тебя стараются убедить, что ты ничего не почувствуешь, только комариный укус, нужно ждать сильной боли, очень сильной.

– Разве вас никогда не учили, что невежливо так пристально смотреть на людей? – произнес Джерри первое, что пришло ему на ум в такой ситуации.

Монстры в кино развлекают, но в жизни не особенно. Он хотел, чтобы его слова прозвучали как можно более резко, но вышло совсем наоборот, словно он умолял его: “Перестаньте смотреть на меня, ну пожалуйста”. Руки юноши, как белые птицы взвились к волосам и замкнулись там в кулаки. Истошный крик вырвался с его груди.

– Изыди, – закричал он – временно обезумел, иначе и не скажешь.

На шее существа надувались и тут же вздувались толстые вены, подергиваясь, как аккумуляторные провода под высоким напряжением. Пока Джерри успокаивался, Безымянный все время усмехался, болезненно кривя лицо, будто хотел в сортир или у него болела селезенка. Однако в этой улыбке было сознание превосходства, как у взрослого над ребенком. Создавалось впечатление, что он знает то, чего не знают другие. Может быть, так оно и было…

– Ты веришь в бога? – спросил Безымянный елейным голоском, предназначенным для зачитывания псалмов.

– В бога, – повторил Джерри.

Казалось, он пробует это слово на вкус, словно новый сорт мороженого. “Ванильное с богом” вместо “Ванильного с орешками”. Существо задумчиво посмотрело в потолок, потом удовлетворенно кивнуло…


Конец фрагмента.



Михаил Гранд.

Январь – 19 Мая 2009 года н. э.



#447 Новости сайта и форума

Отправлено Dr. Sleep на 24 Декабрь 2013 - 16:57

Полностью обновлен раздел Библиография: теперь с данного раздела вы можете перейти на страницу с описанием и ссылками на загрузку той или иной книги, либо же на страницу с экранизацией интересующего вас произведения.


#358 Вольный перевод стихотворения Э. А. По "The Lake"

Отправлено Dr. Sleep на 19 Октябрь 2013 - 18:42

«Озеро»

Меня всегда по жизни влек
В просторном мире уголок,
Где на рассвете своих дней
Любил скрываться от людей.
У озера, близ черных скал,
Вокруг которых бор стоял.

Когда же Ночь, царица снов,
Все застелила темной пеленой,
И шумный ветер, словно пел
Таинственный и ужасающий напев,
Я пробуждался ото сна,
Неистовый испытывая страх.

Но этот страх был сладок мне,
Причина где-то в глубине,
Но объяснить ее не смог бы я
Ни за сокровища, что ведала Земля,
Ни за любовь, пускай эта любовь твоя.

Но Смерть таилася в волне,
Могила там была, на дне,
Для тех, кто был понур и одинок,
Кто облегченье там искал, у вод,
Кто грезил этот мрачный край
Преобразовать в небесный рай.

Оригинал



#275 Мертвая зона || The Dead Zone

Отправлено Carrie на 24 Сентябрь 2013 - 17:54

Просмотр сообщенияthe Icon (09 Сентябрь 2013 - 06:44) писал:

Главное – не срываться и не допускать таких промахов, как пощечины, которые он влепил девчонке, или убийство собаки, и оставаться чистеньким.

Главное – держать себя в руках и не подмочить репутацию. Если следовать этому, ты неуязвим.

как много времени прошло с тех пор, как я впервые прочла "Мертвую зону". и спасибо за эти цитаты, которые помогли хоть немного вновь окунуться в те приятные воспоминания и эмоции, связанные с прочтением)) а вот эти две, всплыли в памяти мгновенно...наверное, сильное впечатление тогда произвели)


#488 Михаил Гранд. "Помощь Извне 3"

Отправлено Михаил Гранд на 26 Март 2014 - 21:11

Welcome: https://vk.com/mikhail_grand


Яндекс.Метрика